|
 Курган Святогора
I
Отхлынувшее море не продышало ли некоего таинственного,
не подслушанного никем третьим, завета народу, восприявшему
в последний час, сквозь щель времового гроба, восток
живого духа, распятого железной порой воителя? Народу,
заполнившему людскими хлябями его покинутое, остывающее
от жара тела первого воителя ложе, осиротелый женственно
мореём?
Благословляй или роси яд,
Но ты останешься одна -
Завет морского дна -
Россия.
Точно. Своими ласками передала нам Вдова лик первого
и милого супруга. Щедро расточаемыми ласками создала
кумир целящий. Так мы насельники и наследники уступившего
нам свое ложе северного моря.
Мы исполнители воли великого моря.
Мы осушители слез вечно печальной Вдовы.
Должно ли нам нести свой закон под власть восприявших
заветы древних островов?
И широта нашего бытийственного лика не наследница
ли широт волн древнего моря?
II
Конечно, правда взяла звучалью уста того, кто сказал:
слова суть лишь слышимые числа нашего бытия. Не потому
ли высший суд славобича всегда лежал в науке о числах?
И не в том ли пролегла грань между былым и идутным,
что волим ныне и познания от древа мнимых чисел?
Полюбив выражения вида корень из минус единица, которые
отвергали прошлое, мы обретаем свободу от вещей.
Делаясь шире возможного, мы простираем наш закон над
пустотой, то есть не разнотствуем с Богом до миротворения.
III
Буй волит видеть свой лик в буйовичах.
И не злой ли ворожбой висит над нашей сл(о)вобой тень
Северного моря, не узнающая в сыне лика своего отца?
И не признающая в сыне сына?
И не в нас ли воскликнула Земля: О, дайте мне уста!
Уста дайте мне! - И дали ли мы ей уста?
И не в несчетный ли раз одетая в грусть, телесатая
равниной Вдова спрашивает: Вот тело милого супруга.
Но где его голос? Так как вижу милые уста, зачарованные
злой волей соседних островов, молчащие или вторящие
крику заморских птиц, но не слышу голос милого. -
Да. Русская сл(о)воба вторила чужим доносившимся голосам
и оставляла немым северного загадочного воителя, народ-море.
И самому великому Пушкину не должен ли быть сделан
упрек, что в нем звучащие числа бытия народа - преемника
моря, заменены числами бытия народов - послушников
воли древних островов?
И не должны ли мы приветствовать именем первого русского,
осмелившегося говорить по-русски, - того, кто разорвет
злые, но сладкие чары, и заклинать его восход возгласами:
Буди! Буди!
IV
Мы ничего не знаем, ничего не предсказываем, мы только
с ужасом спрашиваем: ужели пришло время, ужели он?
V
Вот он шумит своими ветвями, и не окружим ли мы его
порослью молодых древ?
VI
Всякое средство не волит ли быть и целью? Вот пути
красоты слова, отличные от его целей. Древо ограды
дает цветы и само.
VII
И останемся ли мы глухи к голосу Земли: Уста дайте
мне! Дайте мне уста! - Или же останемся пересмешниками
западных голосов?
VIII
И хитроумные Евклиды и Лобачевский не назовут ли одиннадцатью
нетленных истин корни русского языка? - в словах же
увидят следы рабства рождению и смерти, назвав корни
- Божьим, слова же - делом рук человеческих.
И если живой и сущий в устах народных язык может быть
уподоблен доломерию Евклида, то не может ли народ
русский позволить себе роскошь, недоступную другим
народам, создать язык - подобие доломерия Лобачевского,
этой тени чужих миров? На эту роскошь русский народ
не имеет ли права? Русское умнечество, всегда алчущее
прав, откажется ли от того, которое ему вручает сама
воля народная: права словотворчества?
Кто знает русскую деревню, знает о словах, образованных
на час и живущих веком мотылька.
И не значит ли, что боги унесены из храма, если безбоязненно
в ряды молящихся замешиваются иноверцы? И выполняют
требы?
Пренебрегли вы древней дланью,
Благословившей вас в купели,
И живы жертвенные лани,
Мечи жреца чтоб не тупели...
IX
И не должно ли думать о дебле, по которому вихорь-мнимец
емлет разнотствующие по красоте листья - славянские
языки, и о сплющенном во одно, единый, общий круг,
круге-вихре - общеславянском слове?
X
Конечно, Жена, телесатая северной равниной, приемлет
нежного супруга, алча ласк первого, и не этим ли таинственно
ваяет его лик, силой женской чары, в лик первого и
милого мужа - (северного) моря?
Так изменяемся мы, уподобляясь первому, чтобы заслужить
великих милостей у облеченной в равнину Вдовы.
И когда родимые второму морю пройдут пред восхищенным
взглядом светлые горы, восставляя свой ледяной закон
и рокот, не следует ли предаться непорочной игре в
числа бытия своего, чаруя ими себя, как родом новой
власти над собой, и прозревая сквозь них великие изначальные
числа бытия-прообраза? И сии славоги, гордо плывучие
на смену чужеземным снегам...Так как не на хлябях
ли морских рождаются самые большие ледяные горы, каким
не бывать на суше? - не наполнят ли они нашу душу
трепетом и гордостью вЕщей?
И не станем ли мы тогда народом божичей, сами зоревея
вечностью, а не пользуясь лишь отраженным?
Обратимте наши очи к лучам земных воль; если же мы
воспользуемся заимствованным светом, то на нашу долю
останется навий свет, добрые же лучи останутся на
потребу соседним народам.
Мы не должны быть нищи близостью к божеству - даже
отрицаемому, даже лишь волимому.
XI
И если человечество все еще зелень, трава, но не цвет
на таинственном стебле, то можно ли говорить, пророча,
о(б) осени, желтыми листьями отрываясь от сил бесконечного?
Или же, слыша песнь, следует посмотреть на небо; не
жаворонок ли первый? И даже мертвое или кажущееся
таким не должно ли прозреть связью с бесконечным в
эти дни?
XII
О, станем же верны морскому супругу Жены, нашему прообразу,
совооруженному с нами латами - морю, конем - тысячелетний
рокот, щитом - водянистость существа. Он же вдохнул
в нас дыхание иной поры, поры иных могачей, богачественной
иной мощью. Вдова ваяет в нас лик: пред ее волей мы
должны преклониться.
1908
Велимiр Хлъбников. Доски Судьбы
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_151.htm
Курган
I
Паміж пустак, балот беларускай зямлі,
На ўзбярэжжы ракі шумнацечнай
Дрэмле памятка дзен, што ў нябыт уцяклі,
Удзірванелы курган векавечны.
Дуб галлё распусціў каранасты над ім.
Сухазелле у грудзі ўпілося;
Вецер стогне над ім уздыханнем глухім, -
Аб мінуўшчыне ў жальбах галосе.
На купалле там птушка садзіцца, пяе,
У піліпаўку воўк нема вые;
Сонца днём распускае там косы свае,
Ночкай зоры глядзяць залатыя.
Хмары неба ўсцілалі мо тысячу раз,
Перуны білі з краю да краю, -
Ён стаіць - гэта памяць людская, паказ...
Толькі гутарка ходзіць такая.
II
На гары на крутой, на абвітай ракой,
Лет назад таму сотня ці болей,
Белы хорам стаяў, недаступнай сцяной
Грозна, думна глядзеў на прыволле.
У нагах у яго рассцілаўся абшар
Хвоек гонкіх і пахані чорнай,
Сонных вёсак шары, хат амшалых, як мар,
Хат з сям'ёй душ падданых, пакорных.
Князь у хораме жыў, слаўны свету ўсяму,
Недаступны і грозны, як хорам;
Хто хацеў, не хацеў - біў наклоны яму,
Спуску, ласкі не знаў непакорам.
Зневажаў, катаваў ён з дружынай сваёй;
Стражы князевы - ў полі і дома,
Толькі модлы раслі небу ў сэрцах людзей,
І пракляцце расло пакрыема.
III
Раз бяседа вялікая ў князя была:
На пасад дачку княжну садзілі:
За сталом він заморскіх крыніца цякла,
Бегла музыка ўкруг на паўмілі.
На вяселле-разгул наплыло, як на сход,
Госці знатных зусюль, за паўсвету,
Гэткай гучнай бяседы не номніў народ,
Гэткіх скарбаў, брыльянтаў, саетаў!..
Дзень, другі ўжо грымела у князя гульня,
І музыкі, і чаркі звінелі;
Выдумлялі забаў новых кожнага дня;
Што хацелі - ўсяго госці мелі.
Ажно трэцяга дня князь прыдумаў адну
Для дружыны пацеху-забаву:
Загадаў ён пазваць гусляра-старыну,
Гусляра з яго ведамай славай.
IV
Акалічны народ гуслі знаў гусляра;
Песня-дума за сэрца хапала;
Вакол гэтай думы дудара-званара
Казак дзіўных злажылась нямала.
Кажуць, толькі як выйдзе і ўдарыць як ён
Па струнах з неадступнаю песняй, -
Сон злятае з павек, болю цішыцца стогн,
Не шумяць ясакары, чарэсні;
Пушча-лес не шуміць, белка, лось не бяжыць,
Салавей-птушка ў той час сціхае;
Паміж вольхаў рака, як штодзень, не бурліць,
Паплаўкі рыба-плотка хавае.
Прытаіцца да моху русалка, лясун,
Каня вечнага «піць» не заводзіць:
Пад звон-песню жывучых гусляравых струн
Для ўсіх папараць-кветка ўзыходзіць.
V
Прывяла гусляра з яго ніўных сяліб
Дворня князева ў хорам багаты:
Пасадзіла на ганку, між клёнаў і ліп,
На цагляным парозе магната.
Невыдумная світка - убор на плячах,
Барада, як снег белы - такая,
Незвычайны агонь у задумных вачах,
На каленях ляглі гуслі-баі.
Водзіць пальцам худым па сталёвых струнах,
К песні-музыцы ладзіцца, строе;
Водклік б'ецца ад струн па сцюдзеных сцянах,
Заміраючы ў сховах пакояў.
Вось настроіў, навёў тон у струнах як след,
Не зірнуўшы на гулі ні разу,
І сядзіць гэты сумны, як лунь, белы дзед,
І чакае ад князя прыказу.
VI
- Што ж маўчыш ты, гусляр, ніў, лясоў песнябай,
Славай хат маіх подданых слаўны?!
Нам сягоння зайграй, нам сваіх песень дай, -
Князь умее плаціць незвычайна!
Запяеш па душы, дасі ўцехі гасцям -
Поўны гуслі насыплю дукатаў;
Не пад мысль песня будзе каму-небудзь нам -
Канапляную возьмеш заплату;
Знаеш славу маю, знаеш сілу маю...
- Многа знаю і чуў аб табе я, -
І я сам, як і ты, так табе запяю...
- Ну, пара пачынаць, дабрадзею! -
Гэтак слухае, выслухаў князя гусляр,
Заіскрыліся вочы сівыя,
Патануў у скляпеннях адзін, другі ўдар,
І заплакалі струны жывыя.
VII
Гэй ты, князь! Гэй, праслаўны на цэлы бел свет,
Не такую задумаў ты думу, -
Не дае гуслярам сказу золата цвет,
Белых хорамаў п'яныя шумы.
Скурганіў бы душу чырванцом тваім я;
Гуслям, княжа, не пішуць законаў:
Небу справу здае сэрца, думка мая,
Сонцу, зорам, арлам толькі роўна.
Бачыш, княжа, загоны, лясы, сенажаць, -
Ім пакорны я толькі з гуслямі,
Сілен, княжа, караць, галаву сілен зняць, -
Не скуеш толькі дум ланцугамі.
Славен, грозен і ты, і твой хорам-астрог,
Б'е ад сцен-цэгел лёдам зімовым;
Сэрца маеш, як гэты цагляны парог,
І душу - як скляпоў гэтых сховы.
VIII
Глянь ты, слаўны ўладар, па палеткі свае:
Сарачні там сох бачыш, як блудзе;
А ці чуў ты, аб чым там араты пяе,
Дзе і як жывуць гэтыя людзі?
Глянь у лёхі свае, ў падзямеллі глянь, князь,
Што настроіў пад хорамам гэтым:
Брацці корчацца там, табой кінуты ў гразь,
Чэрві точаць жывых іх, раздзетых.
Ты ўсё золатам хочаш прыцьміць, загаціць...
Ці ж прыгледзеўся, хорамны княжа?
Кроў на золаце гэтым людская блішчыць,
Кроў, якой і твая моц не змажа.
Ты брыльянтамі ўсыпаў атласы і шоўк -
Гэта цертая сталь ад кайданаў,
Гэта вісельні петляў развіты шнурок,
Гэта, княжа, твае саматканы.
IX
Стол ты ўставіў ядой, косцей шмат пад сталом, -
Гэта косці бядноты рабочай;
Пацяшаешся белым, чырвоным віном, -
Гэта слезы нядолі сірочай.
Хорам выстраіў ты, твайму воку так міл,
Адшліфованы цэгла і камень, -
Гэта - памяткі-пліты з няўчасных магіл,
Гэта - сэрцаў скамененых пламень.
Люба чуці табе скочнай музыкі звон:
Ты, дружына п'яце асалоду, -
А ці ўслухаўся ты, як плыве з яе стогн,
Стогн пракляцця табе, твайму роду?!
Ты збялеў, ты дрыжыш, слаўны княжа-ўладар!
Госці хмурны, а дворня знямела...
Ну, што, княжа? пара даць за песню мне дар!
Выбачай, калі спеў мо няўмела. -
X
Князь стаіць, князь маўчыць, жуда, помста б'е з воч;
Гулі зглухлі: ні жартаў, ні смехаў...
Думаў князь, выдумляў, грымнуў шабляй наўзбоч,
Толькі з лескатам выбегла рэха.
- Гэй ты, сонцу раўня, не на тое пазваў
На вяселле цябе сваей княжны!..
Ты шалёны, стары! хто цябе дзе хаваў?
Ты, знаць, вырадак цемры сярмяжнай.
Ты адважыўся мне на сляпы перакор
Вызваняці сусветныя трэлі;
Платы маю шмат я для такіх непакор,
Хто сябе проці мне стаць асмеліў,
Я па-князеўску ўсім і плачу, і люблю!
Ты не хочаш дукатаў - не трэба!..
Узяці старца і гуслі жыўцом у зямлю!
Знае хай, хто тут пан: я - ці неба!
XI
Падхапілі, ўзялі гусляра-старыка.
Гуслі разам яго самагуды:
Па-над бераг круты, дзе шумела рака,
Павялі, паняслі на загубу.
Месца выбралі здатнае, вырылі дол,
Дол тры сажні шырокі, глыбокі;
Закапалі, убілі асінавы кол,
Далі насып тры сажні высокі.
Не часалі дамоўкі яму сталяры,
Не заплакалі бліжнія вочы;
Змоўклі гуслі і ен з той пары - да пары;
Сум і сціша залеглі, як ночай.
Толькі князеўскі хорам гудзеў, не маўчаў:
Шалы, музыка ў тахт рагаталі;
Не адну віна бочку князь кончыў, пачаў:
Шлюб-вяселле ўсе княжны гулялі.
XII
Пацяклі, паплылі за гадамі гады...
На гусляравым наспе жвіровым
Палыны узышлі, вырас дуб малады,
Зашумеў непанятлівым словам.
Лет за сотню звёў час, ці і болей мо лет,
Зацвілі пераказы ў народзе;
Кажуць людзі: ў год раз ночкай з гуслямі дзед
З кургана, як снег, белы выходзе.
Гуслі строіць свае, струны звонка звіняць.
Жменяй водзіць па іх абамлелай,
І ўсе нешта пяе, што жывым не паняць,
І на месяц глядзіць, як сам, белы.
Кажуць, каб хто калі зразумеў голас той,
Не зазнаў бы ніколі ўжо гора...
Можна тут веру даць, толькі слухаць душой...
Курганы шмат чаго нам гавораць.
Янка Купала. Курган
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_741.htm
Курган
В степи, на равнине открытой
Курган одинокий стоит;
Под ним богатырь знаменитый
В минувшие веки зарыт.
В честь витязя тризну свершали,
Дружина дралася три дня,
Жрецы ему разом заклали
Всех жен и любимца коня.
Когда же его схоронили
И шум на могиле затих,
Певцы ему славу сулили,
На гуслях гремя золотых:
О витязь! делами твоими
Гордится великий народ,
Твое громоносное имя
Столетия все перейдет!
И если курган твой высокий
Сровнялся бы с полем пустым,
То слава, разлившись далеко,
Была бы курганом твоим!
И вот миновалися годы,
Столетия вслед протекли,
Народы сменили народы,
Лицо изменилось земли.
Курган же с высокой главою,
Где витязь могучий зарыт,
Еще не сровнялся с землею,
По-прежнему гордо стоит.
А витязя славное имя
До наших времен не дошло...
Кто был он? Венцами какими
Свое он украсил чело?
Чью кровь проливал он рекою?
Какие он жег города?
И смертью погиб он какою?
И в землю опущен когда?
Безмолвен курган одинокий...
Наездник державный забыт,
И тризны в пустыне широкой
Никто уж ему не свершит!
Лишь мимо кургана мелькает
Сайгак, через поле скача,
Иль вдруг на него налетает,
Крылами треща, саранча.
Порой журавлиная стая,
Окончив подоблачный путь,
К кургану шумит подлетая,
Садится на нем отдохнуть.
Тушканчик порою проскачет
По нем при мерцании дня
Иль всадник высоко маячит
На нем удалого коня;
А слезы прольют разве тучи,
Над степью плывя в небесах,
Да ветер лишь свеет летучий
С кургана забытого прах...
А.К. Толстой. Змей Тугарин
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_681.htm
Скифское
Что было - в водах тонет.
И вечерогривы кони,
И утровласа дева,
И нами всхожи севы.
И вечер - часу дань,
И мчатся вдаль суда,
И жизнь иль смерть - любое,
И алчут кони боя.
И в межи роя узких стрел -
Пустили их стрелки -
Бросают стаи конских тел
Нагие ездоки.
И месть для них - узда,
Желание - подпруга.
Быстра ли, медленна езда,
Бежит в траве подруга.
В их взорах голубое
Смеется вечно вёдро.
Товарищи разбоя,
Хребет сдавили бедра.
В ненастье любят гуню,
Земля сырая - обувь.
Бежит вблизи бегунья,
Смеются тихо оба.
(Его плечо высоко,
Ее нога. упруга,
Им не страшна осока,
Их не остановит куга.)
Коня глаза косы,
Коня глаза игривы:
Иль злато жен косы
Тяжеле его гривы?
Качнулись ковыли,
Метнулися навстречу.
И ворог ковы лить
Грядет в предвестьях речи.
Сокольих крыл колки,
Заморские рога.
И гулки и голки,
Поют его рога.
Звенят-звенят тетивы,
Стрела глаз юный пьет.
И из руки ретивой
Летит-свистит копье.
И конь, чья ярь испытана,
Грозит врагу копытами.
Свирепооки кони,
И кто-то, кто-то стонет.
И верная подруга
Бросается в траву.
Разрезала подпругу,
Вонзила нож врагу.
Разрежет жилы коням.
Хохочет и смеется.
То жалом сзади гонит,
В траву, как сон, прольется.
Земля в ней жалом жалится,
Таится и зыбИт.
Змея, змея ли сжалится,
Когда коня вздыбит?
Вдаль убегает насильник.
Темен от солнца могильник.
Его преследует, насельник
И песен клич весельный...
О, этот час угасающей битвы,
Когда зыбятся в поле молитвы!..
И, темны, смутны и круглы,
Над полем кружатся орлы.
Завыли волки жалобно:
Не будет им обеда.
Не чуют кони жала ног.
В сознании - победа.
Он держит путь, где хата друга.
Его движения легки.
За ним в траве бежит подруга -
В глазах сверкают челноки.
1908
|