Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Глава IV. Поступление Муравьева в свиту Его Величества...
от 17.01.17
  
Выразе





Глава IV. Поступление Муравьева в свиту Его Величества во квартирмейстерской части. Война 1812 года (по запискам Н.Н. Муравьева). - Курута. - Бенигсен. - Тяжелая рана при Бородине. - Генеральный штаб того времени. - Московское заведение для колонновожатых. - Исторически очерк генерального штаба в России. - Заслуги Mypaвьевых.
Выше уже было упомянуто о поступлении М.Н. Муравьева в декабре 1811 года в колонновожатые. Так как для производства в офицеры обычай требовал oт всех колонновожатых удостоверения в приобретении и основательных познаний в математике, то вероятно с этой целью бывший вице-президент Общества Математиков по желанию отца и быль подвергнут экзамену академиком Гурьевым. В оригинальном свидетельстве строгого и скупого на похвалы академика изложен следующий довольно любопытный отзыв: чинил испытание поступившему ныне в корпус колонновожатых, дворянину Михаиле Муравьеву, в чистой и прикладной математике; и по испытании оказалось, что он имеет весьма хорошие способности и особенную склонность к сим наукам. Судя по летам его, совсем ожидать было не можно, чтобы познания его, в оных такт далеко простирались, и паче всего то достопримечательно, что ему, юноше еще, известны лучшие по сим предметам писатели, которых сочинения он удобно понимает и разбирает. По сему без сомнения надеяться можно, что со временем, когда достигнет до совершеннолетия, он ознаменует себя отличными успехами -.
В звании колонновожатого Муравьев был всего один месяц, и 27 января 1812 года получил первый офицерский чин прапорщика свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Из числа произведенных тогда 18 человек в офицеры, Михаил Муравьев был поставлен в списке старшим, а Артамон Муравьев последним. Вместе с ним были произведены: граф Апраксин, граф Сергей Строганов, Лукаш, Глазов, оба Мейендорфа, Даненберг, Фаленберг, Цветков, Дитмар, Рамбург и др. - Кроме вышеприведенного испытания академика Гурьева, Муравьев был подвергнут еще другому в главном штабе и оказался сведущее своих экзаменаторов. На другой день после производства в офицеры, Муравьева назначили дежурным смотрителем над колонновожатыми и преподавателем математики вместо старшего его брата Николая. Вскоре после этого он был назначен по распоряжение князя Волконского экзаменатором при главном штабе. Бывший тогда председателем департамента дел военных в государственном совете граф А.А. Аракчеев, имея в виду необыкновенную молодость Муравьева, усомнился в способности его экзаменовать других и назвал при этом Муравьева ребенком. Когда же князь Волконский продолжал отстаивать сделанное им назначение и предложил графу лично удостовериться в экзаменаторских способностях молодого офицера, то граф Аракчеев сам явился на экзамен, внимательно следил за каждым словом Муравьева и сделал ему несколько вопросов, на которые тот отвечал весьма удовлетворительно. Князь Волконский, заметив, что молодой экзаменатор, произвел благоприятное впечатление на графа, наконец спросил его: как же вы теперь изволите полагать, может он исполнять обязанность экзаменатора, или же еще молод? - Граф Аракчеев, вообще нелюбивший отказываться от своих мнений, на этот раз ответил: может и очень может; что же касается до его молодости, то, с Божиею помощью, недостаток этот с годами совершенно исправится.
Учебные занятия Муравьева вскоре однакож должны были прекратиться. На западной границе России наполеоновские полчища собирались грозными тучами. Ни для кого не было сомнения, что приближается борьба, долженствовавшая решить участь нашего отечества и с тем вместе судьбу Европы, давно уже пресмыкавшейся у пят венчанного полководца. Во всех управлениях военного ведомства всю зиму кипела у нас сильная деятельность. - Наконец в конце марта военный министр Барклай де-Толли выехал в Вильну для принятия начальства над 1-ю западною apмиею. Лица, принадлежавшие к штабу его, выехали из Петербурга еще прежде. В начале апреля отправился туда же и молодой Муравьев, в числе прочих прикомандированных к штабу
армии. В Вильне впродолжение полутора месяца он оставался почти без дела, и только 1 июня когда состоялось распределение офицеров квартирмейстерской части по корпусам и дивизиям, он, вместе с братьями своими Александром и Николаем, получили назначение состоять при штабе 5-го гвардейского корпуса, бывшего в то время под начальством цесаревича Константина Павловича. Муравьев отправился к месту нового своего служения в г. Свенцяны, грязный жидовский городок в 76 верстах от Вильны. Когда, с открытием военных действий, войска 1-й армии, уступая натиску превосходного числом неприятеля, отступили к этому городу, находившемуся в центре расположения всей армии, то 5-й корпус, а за ним и остальные направились в лагерь под Дриссою.
«По приходе к Смоленску», говорить в своих неизданных записках Н.Н. Муравьев, «мы стали лагерем в двух верстах от города. Квартира великого князя была на мызе: так как мне и брату не было никаких занятий, то мы отправились на несколько времени посетить знакомых. Брат Михайло отправился в семеновский полк, где его любили, а я - в кавалергардский, к Лунину, и мы таким образом провели дня три. Александр находился при генерале Лаврове, командовавшем тогда гвардейскою пехотою. Служба наша не была видная, но трудовая, ибо почти не проходило ни одной ночи, в которую бы нас куда-нибудь не посылали. Мы обносились платьем и обувью и не имели достаточно денег, чтобы заново обшиться; завелись насекомые; наши лошади потощали от безпрерывной езды и от недостатка в корме. Михайло начал слабеть в силах своих, но поудержался в здоровье до Бородинского сражения, где он, как сам потом мне говорил: к счастью был ранен, не будучи в состоянии болеe выдержать усталости и нужды. У меня открылась цынготная болезнь. Все приказания и распоряжения по войскам гвардейского корпуса передаваемы были от его высочества чрез состоявшего при его особе и исправлявшего должность обер-квартирмейстера, гвардейского корпуса полковника Куруту, и потому офицеры гвардейского генерального штаба находились в его владении». Нижеследующие подробности, извлеченные из упомянутых записок Н.Н. Муравьева, могут дать некоторое понятие как о нравственных свойствах этой личности, игравшей в свое время весьма значительную ролю, так и вообще о службе офицеров генерального штаба в эпоху отечественной войны.
«Курута мало безпокоился о нашем положении - говорит Муравьев - а только быль ласков и с приветствиями безпрестанно посылал нас по разным поручениям. Брат Михайло сказывал мне, что, возвратясь однажды очень поздно на ночлег, и чувствуя лихорадку, он залез в шалаш, построенный для Куруты, пока тот где-то ужинал. Шел сильный дождь, и брат, продрогший от озноба, уснул. Курута вскоре пришел и, разбудив его, стал выговаривать ему, что он забылся и не должен был в его шалаше ложиться. Брат молчал; когда же Дмитрий Дмитриевич перестал говорить, то Михайло лег больной на дожде. Тогда Куруте сделалось совестно; он призвал брата и сказал ему: вы дурно сделали, что вошли в мой шалаш, а я еще хуже, что вас выгнал - и затем лег себе спокойно, не пригласив к себе брата, который охотнее бы согласился умереть на дожде, чем проситься под крышу к человеку, который счел бы cиe за величайшую милость, и потому, он не жалуясь на болезнь, провел ночь на дожде. Брат Михайло обладал необыкновенною твердостью духа, которая являлась у него еще в ребячестве. Часто случалось, что Константин Павлович, видя нас ночующими на дворе у огня и в полной одежде, т.е. в прожженных толстых шинелях и худых сапогах, называл нас в шутку тептерями, но мы не переставали исправлять должность слуги и убирать своих лошадей, потому что никого не имели для прислуги. Впрочем данная нам кличка тептер не сопрягалась с понятием о неблагонадежных офицерах; напротив того, мы постоянно слышали похвалы от своего начальника, и службу нашу всегда одобряли».
По прибытии к армии князя Кутузова, старший брат Михаила Николаевича, Александр, был командирован в appиepгард в распоряжение генерала Коновницына; второй же, Николай, был переведен в новую главную квартиру под команду генерала Вистицкого. Сам же Михаил Николаевич, при дальнейшем отступлении к Можайску, постоянно следовал с гвардейским корпусом до 21-го августа, когда главная квартира подошла к Колоцкому монастырю. Здесь Муравьев получил приказание явиться к вновь назначенному начальником главного штаба западных армий графу Беннигсену и состоять при нем для исполнения поручений.
Граф Леонтий Леонтьевич Бенниигсен (род. 1745г. в Брауншвейге, умер в Ганновере 1826г.), бывший виленским генерал-губернатором и главнокомандующим apмиею во время прусской войны 1806-1807г., жил по заключении тильзитского мира в Закрете, прекрасном своем имении в 3 верстах от Вильны. Обладая несомненными военными талантами, решимостью и холодным расчетливым умом, Беннигсен с тем вместе был надменен, неблагодарен и склонен к проискам. - Высокий и стройный, он, по словам Д. Давыдова, возвышался над полками как знамя, но сердце солдат к нему не лежало; они как-то немо к нему относились, боялись его, но не любили. Назначение главнокомандующим apмиею Барклая де-Толли, еще весьма недавно служившего под его начальством, не давало ему покоя. Находясь при главной армии со времени выступления ее из Вильны, Беннигсен был свидетелем постоянно возраставшего недоверия войск к новому своему предводителю. Солдаты и офицеры не могли равнодушно видеть уныния и слез православного народа, оставляемого на жертву шляхты, жидов и французов - трех адских бичей, под которыми должна была терзаться несчастная страна. Не только офицеры, но и генералы явно осуждали распоряжения своего главного военачальника, не стесняясь даже присутствием нижних чинов. Неудовольствие в войсках, невидевших конца своему отступлению, увеличивалось с каждым переходом и, наконец, с сдачею Смоленска - этого древнего русского достояния, достигло крайних пределов. Объезжая под Смоленском войска, главнокомандующий мог собственными ушами слышать ропот против себя своих подчиненных. Между высшими чинами армии в то же время брошена была анархическая мысль об избрании иного главнокомандующего из числа двух старейших полководцем, находившихся при армии. Полководцы эти были: Багратион и Беннигсен. Трудно решить теперь, в чьем уме могла зародиться подобная мысль: в голове ли английского коммисара Роберта Вильсона, следовавшего при главной квартире, или же у честолюбивого ганноверца Беннигсена; но можно с достоверностью полагать, что никогда чистая душа Багратиона не была источником себялюбивых замыслов или безначалия, разбивающего в дребезги повиновение младшего к старшему - основной догмат не только войска, но и всякого благоустроенного общества. Как бы то ни было, но Барклай был вынужден просить Беннигсена удалиться из армии. Новый главнокомандующий, князь Кутузов, назначил его, как уже было упомянуто, своим начальником главного штаба. Надо полагать, что дарования Беннигсена действительно были необыкновенны, если принять в соображение, что он до конца своей службы не знал языка, которым говорила русская армия, и что все бумаги переводились для него на французский язык. Можно посудить, какова же должна быть армия, которая и при непонимавшем ее предводителе могла отражать с успехом удары, наносимые ей первым полководцем в мире. Положение офицеров квартирмейстерской части, состоявших при Беннигсене, по временам было весьма тягостно: кроме исполнения других обязанностей, они иногда должны были просиживать ночи за переводами с русского на французский язык важнейших бумаг и печатных распоряжений, указов и манифестов. Таким образом в самый разгар сражения при Шевардине, почти под выстрелами неприятеля, Муравьеву довелось заниматься упражнениями в переводах для своего начальника. Но при Беннигсене Муравьев состоял весьма недолгое время. В день Бородинского сражения, находясь на батарее Раевского, в нескольких шагах от Беннигсена, Муравьев был ранен ядром в левую ляжку. Снаряд вырвал часть мускулов, но по счастью не задел самой берцовой кости. Повалившись вместе с убитою лошадью, Муравьев в безпамятстве распростерся на земле.
Было уже около 11 часов. В это время прискакал с левого фланга в село Горки с каким-то донесением к главнокомандующему адъютант Беннигсена поручик л.гв. семеновского полка кн. Голицын. Бурка его была в крови. Обратившись в стоявшим тут же двум братьям Муравьевым, Александру и Николаю Николаевичам, он им сказал: это кровь брата вашего Михаила -. К этому Голицын присовокупил, что стоя с ним рядом, он видел, как его сбило ядром с лошади, но что затем не знает, остался ли он в живых или нет. В записках своих Н.Н. Муравьев говорит: «не выражу того чувства, которое поразило нас при сем ужасном зрелище и вести. Мы поскакали с Александром на левый фланг по разным дорогам, и я скоро потерял его из вида. Встревоженный участью брата, который представлялся мне стонающим среди убитых, я мало обращал внимания на ядра, которые летали как пули, осматривал груды мертвых и раненых, спрашивал всех, но не нашел брата и ничего не мог о нем узнать. Подвигавшаяся в это время к нашим линиям громады французской конницы и завязавшийся рукопашный бой побудили меня приостановится…Участь брата Михаила тревожила меня. Если его не успели вынести с поля сражения до этой схватки, то наверное не мог он уже быть в живых; если же успели, то его надобно было искать в Татарках. Следуя за ранеными, я спустился в лощину, по коей они тянулись вереницею и куда попадали только неприятельские гранаты, добивавшие их осколками своих взрывов. По всей лощине стояли лужи крови, среди которых многие из раненых умирали в судорожных страданиях. В таком же положении находилось множество изувеченных лошадей, боровшихся со смертью. Картина ужасная! Стон и вопль смешивался со свистом ядер и гранат! Выехав на большую дорогу, я поворотил вправо к Татаркам; но никто о брате ничего не знал; люди наши однако говорили, будто видели его сидевшим саженях в 30-ти от большой дороги. Александр возвратился с левого фланга и также не нашел брата. И так мы полагали Михайлу в числе того множества раненых, которых члены были разметаны ядрами, или раздавлены артиллериею...Но в надежде еще найти его, Александр, на всякой случай, выпросил у Вистицкого позволение, ехать в Москву, чтобы искать брата по дороге между множеством раненых, которых везли на подводах. Так как мы во всем терпели большой недостаток, то условились с Александром, чтобы мне отпроситься в село Осташово, взять оттуда несколько лошадей, продовольствие и, если бы оказалось возможным, денег. Село cиe лежит в 35-ти верстах от Бородина и 41 от Можайска. - Вистицкий отпустил меня 27 августа ввечеру. И отправился один верхом рысью, но отьехав верст 8, встретил казачий пост, которым меня не пустил далее, говоря, что имеют строгое приказание никого не пропускать по этой дороге, потому что неприятель ее уже занял. Это было справедливо, ибо тут же приведены были пленные французы разъездом казаков, от которых я узнал, что они взяли пленных в селе Бражникове, отстоящем от нашей деревни на одну версту. И так ночью я возвратился назад…В Осташово заходило человек 60 французских мародеров, которые побили стекла в доме, сорвали с билиарда сукно и поколотили управителя; но более ничего не могли сделать, потому что собравшиеся крестьяне часть их выгнали, а другую убили. Рано по утру, 28 числа, мы снова отправились отыскивать брата Михайлу. Медленно ехали среди множества раненных и всех распрашивали, описывая им приметы брата, но ничего не узнали. Наконец подпоручик Хомутов, ехавший мимо, сказал нам, что 27 числа он видел брата Михайлу жестоко раненого на телеге, которую вез московский ратник, и что брат поручил ему известить нас о себе. Равнодушие товарища Хомутова, не известившего нас о том накануне, заслуживает всякого порицания и он не миновал наших упреков. Мы продолжали путь свой и розыскания - проезжая через селения; один из нас заходил во все избы по правой стороне улицы, а другой по левой. Но в этот день мы его не нашли. Я остался ночевать в главной квартире, Александр же поехал далее. 29 числа я отправился в Москву. В горестном положении увидел я столицу...Я прискакал в свой дом, полагая найти там отца и братьев. Старший кучер, испуганный, подбежал ко мне и не узнав меня, принял лошадь. Я с шумом вбежал в комнаты, но Александр, встретив меня, остановил: тише, тише - сказал он - Михайло умирает; у него антонов огонь показался и теперь ему делают операцию -. Осторожно войдя в батюшкин кабинет, я увидел брата Михайлу, лежащего на спине; доктор Лемер (Lemaire) вырезывал ему снова рану и пускал из нее кровь. Михайло, узнав меня, кивнул головой и во все время мучительной операции лицо его не изменялось. Приятель его Петр Александрович Пусторослев тут же находился. Дом уже был почти совсем пуст. Князь Урусов выехал с батюшкой в Нижний-Новгород, куда все московское дворянство укрылось. В доме осталось только несколько старых слуг наших и те вещи, которых за скоростью не успели вывести. Я вышел из комнаты раненого. Лемер окончив операцию, подал нам некоторую надежду на выздоровление брата, впрочем очень малую. Ввечеру Александр разсказал мне случившееся с Михайлом, по его собственным словам».
«Во время Бородинского сраженья Михайло находился при начальнике главного штаба, генерале Беннигсене на Раевского батарее в самом сильном огне. Неприятельское ядро ударило лошадь его в грудь и, пронизав ее на сквозь, задело брата по левой ляжке так, что сорвало все мясо с повреждением мышиц и оголило кость. Судя по обширности раны, ядро казалось было двенадцати-фунтовое. Брату был 16-й год от роду. Михайлу отнесли сажени на две в сторону, где он неизвестно сколько времени пролежал в безпамятстве. Он не помнил, как ударило его ядром, но пришедши в память, увидел себя лежащим среди убитых. Не подозревая себя раненым, он сначала не мог сообразить, что случилось с ним и с его лошадью, лежавшею в нескольких шагах от него. Михайло хотел было встать, но едва приподнялся, как узнал и почувствовал тогда сильную боль, у видел свою рану, кровь и разлетавшуюся в дребезги шпагу свою. Хотя он был очень слаб, но имел еще довольно силы, чтобы несколько приподняться и просить подле него стоявшего Беннигсена, чтобы его вынесли с поля сражения. Беннигсен приказал вынести раненого, что было исполнено четырьмя рядовыми, положившими его на свои шинели. Когда же они вынесли его из огня, то положили па землю. Брат дал им последний червонец и просил их не оставлять его, но трое из них ушли, оставя свои ружья, а четвертый, отыскав подводу без лошади, взвалил его на телегу, сам взявшись за оглобли, вывез ее на большую дорогу и также ушел, оставя ружье свое на телеге. Михайло просил мимо ехавшего лекаря, чтобы он его перевязал, но лекарь сначала не обращал на него внимания: когда же брат сказал ему, что он адъютант Беннигсена, то лекарь взял тряпку и завязал ему ногу просто узлом. В это время подошел к брату какой-то раненый гренадерский поручик -несколько хмельной, и сев ему на ногу, стал разсказывать о подвигах своего полка. Михайло просил его отслониться, но поручик ничего слышать не хотел, уверяя, что он такое же право имеет на телегу. Такое положение на большой дороге было очень неприятно. Мимо брата провезли другую телегу с ранеными солдатами. Кто-то из сострадания привязал оглобли братниной телеги к первой и она потащилась потихоньку в Можайск. Брат был так слаб, что его провезли мимо людей наших и он не имел силы сказать, чтобы остановили его телегу. Таким образом он был привезен в Можайск, где опять с телеги положили его на землю и бросили одного среди умирающих. Сколько раз ожидал он быть задавленным артиллериею или повозками. Ввечеру московский ратник перенес его в избу и, подложив ему пук соломы в изголовье, также ушел. Тут уверился Михайло, что смерть его неизбежна; он не мог двигаться и пролежал таким образом всю ночь один. В избу его заглядывали многие, но видя раненого, уходили и запирали двери, дабы не слышать просьбы о помощи. Участь многих раненых!
«Нечаянным образом зашел в эту избу лейб-гвардии казачьего полка урядник Андриянов, который служил при штабе великого князя. Он узнал брата и принес несколько яиц в смятку, которыми Михайло и утолил свои голод. При уходе Андриянова, брат его просил написать мелом на воротах: «Муравьев 5-й». Ночь была холодная; платье же на нем было изорвано ядром. 27-го поутру войска наши уже отступали чрез Можайск и надежды к спасению, казалось, никакой более не оставалось, как неожиданный случай вывел брата из сего положения. Когда до Бородинского сражения Александр состоял в appиepгapде, при Коновницыне, товарищем при нем находился квартирмейстерской части подпоручик Юнг, который перед сражением заболел и уехал в Можайск. Увидя надпись на воротах, он вошел в избу и увидел Михайлу, которого он прежде не знал; не менее того долг сослуживца вызывал его на помощь. Юнг отыскал подводу с проводником и положив брата на телегу, отправил ее в Москву. По счастью случилось, что подводчик был из деревни Лукина, князя Урусова. Крестьянин приложил все старание свое, чтобы облегчить положение знакомого ему барина и довез его до 30-й версты, недоезжая Москвы. Михайло просил везде надписывать его имя на избах, в которых он останавливался, дабы мы могли его найти. Александр и нашел его по этим надписям. Он тотчас поехал в Москву, достал там коляску, которую привез к Михаиле и уложив его, продолжал путь. Приехав в Москву, он послал известить Пусторослева, который и пригласил известного оператора Лемера. Но когда сняли с ноги повязку, то увидали что антонов огонь уже показался. Я приехал в Москву в то самое время, как рану снова разтравляли».
«Спустя несколько лет пocле того, Михайло приезжал в отпуск к отцу в деревню и отыскивал лукинского крестьянина, чтобы его наградить; но его в деревне не было. Он с того времени не возвращался и никакого слуха о нем не было. Вероятно, что он погиб во время войны в числе многих ратников, не возвращавшихся в дома свои. Я слышал от Михайлы, что в минуту, когда он лежа на поле сражения, опомнился среди мертвых, то утешался мыслью о приобретенном праве оставить армию, размышляя, что если ему суждено умереть от раны, то и смерть сия предпочтительнее того, что он мог ожидать от усталости и изнеможения, ибо он давно уже перемогался. Труды его и переносимые нужды становились свыше сил. Если ему предстояло выздоровление, то он, все-таки предпочитал страдания от раны тем, которые он должен был переносить па службе. Посему можно судить о тогдашнем положении пашем. Мы с Александром были постарее Михаилы и от того могли лучше переносить усталость и труды, но истощилось и наше терпение!
«Денег у нас между тем не было ни гроша, а надобно было отправить раненого брата в Нижний Новгород, к отцу: надобно было ему в дорогу достать лекаря и снабдить кое-каким продовольствием. Я поехал к бывшему тогда в Москве полицмейстеру Александру Александровичу Волкову, двоюродному брату отца. У него во всех комнатах лежали знакомые ему раненые гвардейские офицеры, за которыми он ухаживал. На просьбу в займы денег, он вынул бумажник и дал мне счесть, сколько у него их осталось. Я нашел 120 рублей и он мне отдал половину их. С шестидесятью рублями я возвратился домой. Александр с своей стороны также достал несколько денег, и мы отдали их Михайле».
«Заложив оставшуюся в сарае коляску парою, мы отправили на ней раненого. За ним же ехала телега с поклажей, а за телегою шли оставшиеся дворовые люди, старики, бабы и ребятишки. Пусторослев также отправлялся в Нижний Новгород; он поехал вместе с братом и с ними известный врач того времени, Мудров, который полюбил брата, лечил и спас во второй раз от смерти. Александр проводил обоз сей верст 20 за Москву, и там простился с Михайлом, не надеясь когда либо с ним опять свидеться, потому что когда сняли перевязку, то нашли, что антонов огонь вновь открылся. С тех пор, о брате я ничего не слышал до времени обратного занятия нами Вильны».
Под родительским кровом и при попечениях М.Я. Мудрова, Муравьев скоро стал поправляться. Находясь тогда в Нижнем Новгороде, Муравьев получил известие о пожаловании ему за раны, полученные при Бородине, орден Св. Владимира 4-й ст. с бантом, - награду в то время весьма важную, даже и не для шестнадцатилетнего прапорщика. В начале следующего 1813 года, как только рана закрылась, он отправился к войскам, находившимся тогда за границей, и состоял при начальнике главного штаба. В августе участвовал в трехдневном сражении при Дрездене и в конце сентября командирован был в Петербург. Здесь он оставался до начала мал 1811 года, когда был отправлен с поручением на Кавказ. В половине февраля 1815 года снова был командирован на Кавказ, и также по особенному поручению. Об этих командировках мы ничего не можем сообщить, так как в делах генерального штаба не сохранилось о том никаких сведений. Можно однакож думать, что сделанное Муравьеву поручение было исполнено удовлетворительно, потому что тотчас по возвращение из первой командировки на Кавказ он был переведен в гвардейский генеральный штаб подпоручиком со старшинством с 16 августа 1813 года. Из частных же сообщений, относящихся к этому периоду времени, известно только, что Муравьев находился в продолжении нескольких педель в Пятигорске для пользования своей раненой ноги тамошними минеральными источниками и что он приобрел тут себе множество друзей своим прямодушием н неистощимым остроумием. В числе лиц, вспоминавшись потом с удовольствием о знакомстве с ним на водах, был некто Иероним Стрельбицкий, помещик Слонимского уезда, сосланный на жительство в Пятигорск за поступление в войска, формированные в Слониме генералом Конопкой для французской армии.
В Петербурге Муравьев жил в 1815г. в Грязной улице, в доме Крестовского, вместе с братом своим Николаем, двумя Колошиными и Бурцовым, сослуживцами своими но генеральному штабу. Отец давал ему, как и другим братьям, по 60 руб. ассигнациями в год, - пособие чрезвычайно умеренное, заставлявшее его, как он говорил, скитаться по перифериям столицы. Живя в пятером артелью, они имели общий стол. Едва ли нужно добавлять, что обед молодых офицеров не отличатся лукулловскою изысканностью. По возвращении из похода Муравьев вместе с братом своим Николаем расположились на жительстве в деревянном одноэтажном доме гоф-фурьера Сергея Захаровича Крылова, существующем и поныне в переулке, разделяющем Аракчеевские казармы. Старший брат, Александр Николаевич, жил особо в Офицерской улице, во втором доме от Вознесенского проспекта. Служба в гвардейском генеральном штабе оставляла Муравьеву очень много досужего времени, особливо зимой. К этому времени, кажется, следует отнести первый его ученый труд, написанный под влиянием впечатлений, вынесенных им с Кавказской линии. В то время еще не существовало хотя сколько нибудь удовлетворительной карты Кавказа. Неимение достаточная числа хороших геодезистов, знакомых с употреблением барометра при определены высот, составляло главнейшее препятствие к производству на Кавказе правильной и точной съемки. Для устранения этого недостатка, Муравьев все свои досуги в 1816 и 1817 годах посвящал составлению руководства, названного им: Измерение высот посредством барометрических наблюдений. Это руководство, оставшееся в рукописи, по всем вероятиям, предназначалось им для преподавания в московском учебном заведении для колонновожатых. Никогда не быв большим охотником до театров, концертов и прочих развлечений, которыми изобилует столица, он большую часть времени проводил в чтении или за любимыми своими математическими выкладками. Подобная уединенная жизнь и выбор занятий, вызывавших на размышление, весьма естественно должны были породить в душе его ряд убеждений, независимых от окружавшей его среды. Брошенный в водоворот жизни несовершеннолетним еще юношей, он очень рано приобрел привычку, обходиться без посторонней помощи и с тем вместе навык руководить действиями других, хотя не на широком поприще преподавателя аналитической геометрии, но все-таки, поприще весьма удовлетворительным для самолюбия пятнадцатилетнего юноши. С производством же в офицеры порученная ему обязанность экзаменатора при главном штабе, конечно, вовсе не удовлетворяла ни снедавшей его жажды к деятельности, ни его честолюбия. Старинное государственное правило: si vis pacem para bellum казалось было тогда забыто: из офицеров генерального штаба не подготовлялись для будущих армий предводители и администраторы; они уже не изучали театры войн в политическом, экономическом и других отношениях. Утрачивая свою специальность, они исполняли при войсках роль жалонерных офицеров, и часть их, находившаяся при польской армии, получила малиновый прибор. Из дел того времени видно, что чрез генеральный штаб выписывались для придворных дам варшавские башмаки. Вообще круг обязанностей офицеров квартирмейстерской части с окончанием войны принял одностороннее техническое направление военных топографов и ограничевался составлением маршрутов, расквартированием войск и съемками. Самая служба в генеральном штабе не взирая на мощное покровительство князя Волконского, не представляла особой заманчивости: вся карьера заканчивалась чином полковника и только немногие поднимались выше. Поэтому Муравьев был недоволен своим служебным положением и в ожидании лучшего, сидел у моря и ожидал погоды. По окончанию войны с французами, отец Михаила Николаевича вышел в отставку и поселился в Москве, с тем, чтобы посвятить все досуги свои хозяйству и устройству своих имений. Но эта решимость продолжалась однако же очень не долго. Вскоре Николай Николаевич занялся по прежнему образованием молодых людей, готовивших себя к военному поприщу. Не взирая на очевидные невыгоды для хозяйства, Николай Николаевич возобновил у себя чтение лекций, вследствие настоятельных просьб своего сына, побуждаемого, как кажется, честолюбивым желанием, сделаться со временем преемником своего отца и вместо Общества для чтения математических лекций создать другое, в более обширных размерах, постоянное правительственное учреждение для образования офицеров генерального штаба. Очень может быть также, что Муравьев, опасаясь склонности своего отца к дорогим и опасным агрономическим опытам, думал направить деятельность отца к занятиям более определенным, совершенно знакомым и не столь разорительным. Во всяком случае, какое бы ни было тайное побуждение к открытию этих лекций и, наконец, кому бы ни принадлежала эта благая мысль, отцу или сыну, но лекции были открыты в самом начале 1815 года, в том же доме на Большой Дмитровке, в том же самом размере и на тех же самых основаниях, как они читались до 1812 года в Обществе Математиков, возникшем, как мы уже видели, по мысли молодого Муравьева. Не взирая на свое краткое существование, прежнее Общество Математиков принесло уже хорошиeплоды. Вышедшие из него молодые люди поступили в 1812 году на службу в армию и вообще все оказались отличными офицерами. В продолжение отечественной воины они были распределены по различным корпусам и частям армии и назначены к исправлению обязанностей офицеров квартирмейстерской части; - в следующем 1813 году уже все они были переведены в квартирмейстерскую часть, а в 1814г. некоторые из них и в гвардейский генеральный штаб. Знаниями своими и отличным исполнением обязанностей, они обратили общее внимание как на себя, так и на Н.Н. Муравьева, давшего им в столь короткое время такое отличное для квартирмейстерской службы образование. Князь Волконский, имевший возможность в предшествовавшие войны убедиться в способностях офицеров, вышедших из Общества Математиков, предложил Николаю Николаевичу Муравьеву чрез его сына Михаила Николаевича, возобновить чтение лекций, но уже не в виде Общества Математиков, но с целью более определенною и под названием Московского Учебного Заведения для колонновожатых, с тем, что те из молодых людей, его слушателей, которые пожелают служить по квартирмейстерской части, могут немедленно вступить в службу колонновожатыми. Двенадцать человек тотчас же приняли это предложение.
По прежнему, лето было посвящено практическим работам, ознакомлению с геодезическими инструментами и съемке планов. Занятия эта производились в 12 верстах от Москвы, в селе Хорошеве. В сентябре 1815 года Михаил Николаевич Муравьев возвращаясь с Кавказской Линии, где он находился по делам службы, провел несколько дней у своего отца в Осташовском имении. По случаю открывшейся раны, он ходил тогда на костылях. Пребывание его в деревне доставило ему возможность на месте увидеть летние занятия молодых людей, препровождение ими своего свободного времени и, наконец, соответственность всей научной подготовки с будущим служебным поприщем. Наблюдения его оказались не совсем удовлетворительными. Молодые люди, по большей части дети богатых и известных фамилий, освободясь от родительского надзора, не только слабо занимались науками или геодезическими работами, но, пользуясь мягкосердечием и может быть чрезмерною снисходительностью его отца, не мало времени проводили в пирушках, праздности и забавах, выходивших по временам из разряда детских. Хотя по случаю приезда Михаила Николаевича, колонновожатые сочли нужным приостановить свою разгульную жизнь, но непривычная сдержка не могла долго продолжаться. При первом случае, Михаил Николаевич счел долгом обратить внимание отца на распущенность доверенных ему юношей и неминуемый затем упадок их заведения в общественном мнении и в глазах князя Волконского. Эта беседа с отцом не осталась без добрых последствий. По общему соглашению, были обсуждены необходимые меры для занятий молодежи и лучшего ими управления и с тем вместе составлен план для будущего устройства основанного ими заведения. Муравьев видел, что отец его, уже утомленный летами, несет на себе труд превышающий силы одного человека, и что ему нужен помощник. Осенью того же года, с началом нового курса, поступили еще 13 человек в колонновожатые. Для преподавания математики были приглашены: профессора московского университета Чумаков и магистр Щенкин, старинные члены Общества Математиков; а преподавание географии и статистики принял на себя ректор университета, трудолюбивый профессор Гейм, издатель известного французско-русского словаря. При этом следует заметить, что эти почтенные московские профессора, получавшие весьма умеренное содержание от университета, приняли на себя преподавание без всякого возмездия - образец безкорыстия, достойный всевозможного подражания, но столь редко уже встречаемый нами! Между тем Михаил Николаевич по возвращении своем в Петербург, отдавая отчет князю Волконскому о поездке своей на Кавказскую Линию, упомянул между прочим, что на обратном пути заезжал к своему отцу и видел там летние занятия колонновожатых. При возникших по этому случаю расспросах князя, Муравьев между прочим объяснил, что если смотреть на московское заведение для колонновожатых, как на разсадник хорошо образованных офицеров для квартирмейстерской части, то желательно бы было воспитывающихся приучить к их будущему поприщу, ознакомлением с некоторыми военными порядками и требованиями дисциплины; между тем отец его, занятый хозяйственным управлением заведения и в то же время преподаванием нескольких предметов, при всем желании не может иметь достаточного надзора над юношами в неклассное время, несет вообще труды свыше своих сил и нуждается в офицерах, которые бы могли быть его помощниками, как для поддержания дисциплинарного порядка, так и для облегчения его в преподавании военных наук, незнакомых профессорам университета.
Замечания Муравьева, были одобрены князем Волконским и приняты к сведению. Об этом можно судить по сделанным вскоре распоряжениям. Таким образом в конце 1815 года колонновожатые стали обучаться фронтовой службе, для чего командированы были лучшие унтер-офицеры из квартировавшей в Москве дивизии. Одежда слушателей установлена была однообразною и сшита по образцу колонновожатых, состоявших на службе. Из одного донесения Н.Н. Муравьева к князю Волконскому видно, что даже образцы одежды были высылаемы из Петербурга подпоручиком гвардейского генерального штаба Myравьевым 5-м. Молодой экзаменатор находился в безпрестанной переписке с своим родителем, которому сообщал из Петербурга о всех новостях и преобразованиях по военному ведомству.
Между тем число новых слушателей безпрестанно возрастало: в 1816г. поступили колонновожатыми еще 19 человек и на летнее время все отправились с Н.Н. Myравьевым в имение его - село Осташово. В июне Муравьев известил своего отца о приезде в августе месяце в Москву Государя, присовокупляя при том, что с Государем прибудет и кн. Волконский, который вероятно сам пожелает убедиться в успехах колонновожатых, для чего советовал отцу немедленно перебраться в город и не щадить трудов для приготовления команды своей наилучшим образом. При этом сообщил отцу для соображения роспись или программу офицерских экзаменов, объявленную в приказе по квартирмейстерской части 2 марта н.58. Князь Волконский одновременно с Государем прибывший в Москву, действительно, для поверки успехов колонновожатых по части наук, назначил им публичное испытание в своем присутствии, на которые были приглашены многие генералы, находившееся тогда в Москве в свите государевой. - В числе посетителей были граф Аракчеев и генерал-адъютант Дибич. - Недовольствуясь предметами, определенными вышеприведенною росписью, многие из колонновожатых весьма удовлетворительно отвечали еще из аналитической геометрии, конических сечений и геодезии.
Последствия этого испытания были очень важны для Московского заведения колонновожатых. В день тезоименитства государя, 30 августа, одиннадцать человек из них были произведены в прапорщики свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Тогда же Н.Н. Муравьев, по приглашению, снова вступил в службу генерал-майором свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Из числа новопроизведенных офицеров оставлены при нем, для преподавания математики и других наук - прапорщики Вельяминов-Зернов, Хриcтиани и Бахметев и прикомандирован на тот же предмет гвардейского генерального штаба прапорщик Колошин. Этими офицерами были заменены приглашенные для преподавания профессора московского университета. Но едва ли не самым важным назначением было прикомандирование к московскому заведению М.Н. Муравьева, бывшего тогда уже поручиком гвардейского генерального штаба. С его прибытием заведение колонновожатых получило ту внешнюю военную обстановку, которая вызывалась новым направлением заведения. Первое дело, которым он занялся с особым рвением, было составление подробных программ всем наукам, читавшимся до того колонновожатым без строгой системы, от чего некоторые второстепенные предметы читались слишком обширно и отнимали время от преподавания предметов существенно необходимых. Для устранения такого неудобства составлена была тогда им новая программа наук, отличавшаяся лучшим распределением учебных занятий. По утверждении князем Волконским 17 сентября 1817г., она была напечатана отдельною книгой под заглавием: Программа для испытания колонновожатых Московского учебного заведения, под начальством г. генерал-майора Муравьева состоящего. - Предметы преподавания, определенные этой программой, были следующие: I. из математики: 1) арифметика; 2) алгебра, до уравнения 2 степени включительно; 3) геометрия; 4) тригонометрия плоская; 5) тригонометрия сферическая; 6) приложение алгебры к геометрии вообще и аналитическая геометрия со включением конических сечений и 7) начала высшей геодезии. II. из военных наук: 1) фортификация полевая; 2) фортификация долговременная; 3) начальные основания артиллерии, и 4) тактика. Сверх того история русская и всеобщая, география и черчение особенно ситуационных планов. - Из языков, кроме основательного знания русского, требовался при поступлении который нибудь из иностранных: французский или немецкий. - Для усовершенствования же в русском и французском языках занимали воспитанников уже в самом заведении упражнениями в переводах и сочинениями. Все означенные в программе предметы были распределены на четыре класса: четвертый, самый младший, продолжался один месяц. Он считался приуготовительным для вновь поступающих. Из него переходили в третий класс, делившихся на два отделения, из которых второе при начале не существовало, но образовалось по окончании четвертого класса. В нем занимались всего полтора месяца и потом поступали на два с половиною месяца в первое отделение того же класса. Из третьего класса переходили во второй, в котором оставались не более двух месяцев, и затем переходили в первый класс. Таким образом весь курс оканчивался в течение года, но если кто не выдерживал экзамена в котором либо классе, то оставался в заведении еще на год. Кроме предметов, показанных в выше приведенной программе, излагались еще существовавшие в то время правила для продовольствия, одежды и вооружения нижних чинов. Правила эти составляли краткий и несовершенный курс военного хозяйства. Впоследствии, при учреждении офицерских классов присовокуплено было преподавание краткой астрономии, теоретической и практической и краткой военной истории. Устройство этих классов было поручено особому комитету, председателем которого назначен был М.Н. Муравьев, а членами П.И. Колошин и В.X. Христиани. - Таким образом курсы были пополнены теми специальными предметами, которые по современным понятиям считались необходимыми для образования ученых офицеров генерального штаба. Не обширное, но основательное знание этих предметов требовалось во всей строгости на экзаменах и главный характер учения состоял в том, чтобы возбудить любовь к наукам и доставить средства заниматься ими потом в продолжение жизни.
Кроме вышеупомянутых программ М.Н. Муравьев составил еще устав для Московского Учебного заведения, которым оно и руководствовалось до конца своего существования. Проект этого устава быль утвержден кн. Волконским 23 октября 1819 года и в том же году появился в печати под названием: Учреждение Учебного заведения для колонновожатых. Так как при делах генерального штаба не сохранилось экземпляра этого устава и он не был включен в Полное Собрание Законов, хотя и носит на себе некоторые признаки высочайшего утверждения, как наприм. право употреблять печать с государственным гербом, то выписываем здесь некоторые правила из сего устава, любопытные как материал для истории нашего генерального штаба. - Заведение имело целью приуготовление российского дворянства к военному званию; особенно же к службе генерального штаба. Так как все поступающее в заведение должны были иметь по крайней мере 15 лет от роду и оставаться жительствовать в родительских домах; посему нравственное образование, хотя и входит в непременную цель сего учебного заведения, однакож по невозможности, как из вышесказанных причин явствует, всегда за оным блюсти, предоставляется благомыслию родителей, которые конечно обращали особенное внимание на сию важнейшую отрасль воспитания. При всем том Учебное заведение для колонновожатых, занимаясь умственным образованием юношества для военной службы, всевозможное обращает внимание и на нравственное, принимая самые строгие меры для прекращения всяких благородному званию неприличных поступков. - Число учащихся ничем не ограничивается. Те из них, которые желали поступить в генеральный штаб, должны были подать о том прошение и если имели 16 лет от роду, то по испытании принимались в колонновожатые. Колонновожатым определено от казны по положению квартирмейстерской части жалованье и указный месячный провиант. Число их не должно было превышать 60 человек; желающие же и достойные принятия в службу сверх сего числа могли быть приняты, но не пользовались ни жалованьем, ни провиантом до поступления в комплект. Учащиеся с колонновожатыми, слушая преподавание наук, поступали наравне с ними в равные классы и подчинялись общим порядкам. По сделанном испытании, колонновожатые ежегодно производились в офицеры генерального штаба. Шесть месяцев в году, т.е. с 1 ноября по 1 мая, заведение находилось в Москве; остальные же шесть месяцев для практических занятий проводило вне города. Зимние месяцы посвящались теоретическим занятиям, а летом к теории присоединялась практика, и колонновожатые вместе с учащимися прикомандировывались к офицерам, составлявшим большую тригонометрическую и топографическую съемку московской губернии; они также занимались разбивкою лагерей и полевых укреплений. Сверх того каждый день и в продолжении целого года, исключая времени, посвящаемого на съемку, колонновожатые и учащиеся, в часы утра, свободные от преподавания наук, занимались черчением и рисованием планов. Учебное заведение для колонновожатых не уклоняясь от цели приуготовлять юношество, попечениям его вверенное, для военной службы, предполагало сверх того ознаменовать свое существование составлением большой тригонометрической съемки московской губернии. Заведение имело печать с изображением государственного герба.
Приведенные выше программа и устав Московского Учебного заведения без сомнения много способствовали внешнему порядку, без которого не могла быть достигнута благая цель самого заведения; но чтобы судить с некоторою основательности о заслугах, оказанных Муравьевыми, отцом и сыном, отечественному просвещению, необходимо выслушать показания бывших воспитанников Московского заведения. Один из них, уже в преклонных летах и которому пришлось, как он сам говорит, испить горькую чашу испытаний, сообщает в своих воспоминаниях весьма любопытные подробности о месте своего воспитания (См. Записки Басаргина в „Русском Архиве" за 1868г. и в первой книжке „Девятнадцатый Век, изд. П.И. Бартенева).
«В нашем заведении - говорит он - между взрослыми воспитанниками существовала такая связь и такое ycepдие помогать друг другу, что каждый с удовольствием готов был отказываться от самых естественных для молодости удовольствий, чтобы передавать или объяснять товарищу то, что он не хорошо понимал, или когда случайно пропускал лекции. Сами даже офицеры на дому своем охотно занимались с теми, кто просил их показать что нибудь, не понятое ими. Случалось даже обращаться за пояснениями к самому генералу, и он всегда с удовольствием удовлетворял нашу любознательность. Этот дух товарищества и взаимного желания помогать друг другу, был следствием того направления, которому он умел подчинить наши юные умы. В Осташове, на квартирах у крестьян мы помещались по двое и по трое. Каждый избирал себе в товарищи того, с кем он был более близок, кто более сходился с ним в характере и в образе мыслей. При этом входили в расчет и финансовые средства. Богатые обыкновенно жили по одиночке или с такими же богатыми. - Имевшие ограниченные способы находили равных себе по состоянию. Хотя многие из колонновожатых были люди зажиточные, даже богачи и знатного аристократического рода, но это не делало разницы между ними и небогатыми, исключая только неравенства расходов. В этом отношении надобно отдать полную справедливость тогдашнему начальству. Как сам генерал, так и все офицеры не оказывали ни малейшего предпочтения одними перед другими. Тот только, кто хорошо учился, кто хорошо, благородно вел себя, пользовался справедливым вниманием начальства и уважением товарищей. Замечу здесь, что всего чаще даже попадались под взыскание молодые аристократы. Имея более средств, они иногда позволяли себе юношеские шалости, за которые нередко сажали их под арест. Между нами самими, богатство и знатность не имели большого веса и никто не обращал внимания на эти прибавочные к личности преимущества. Безнаказанно не проходило ничего. Но тут поступаемо было Н. Николаевичем с величайшим тактом, с большою осмотрительностью и совершенным знанием юношеской природы. Принимались в соображение не столько самый проступок, сколько причина, побудившая к нему. Если эта причина не имела ничего в себе противного правилам нравственности, если это было увлечение, следствие прежнего неправильного воспитания, пылкого характера, необдуманности, резвости, одним словом, если провинившийся не сделали, ничего такого, чтобы унижало его - наказание было легкое, иногда ограничивалось простым выговором или увещанием. Но за то, когда поступок показывал испорченность характера, явный предосудительный порок, тогда взыскивалось очень строго, и виновный подвергался иногда исключению из заведения. Без преувеличения можно сказать, что вышедшие из этого заведения молодые люди отличались - особенно в то время - не только своим образованием, своим усердием к службе и ревностным исполнением своих обязанностей, но и прямотою, честностью своего характера. Многие из них теперь уже государственные люди, другие - мирные граждане, некоторым пришлось испить горькую чашу испытаний, но все они - я уверен - честно шли по тому пути, который выпал на долю каждого, и с достоинством сохранили то, что было посеяно и развито в них, в юношеские их лета»

Усадьба Н.Н. Муравьёва в Осташёве на берегу реки Руза (Летнее Московское учебное заведение для колонновожатых)
Кроме приготовления молодых людей для службы в генеральном штабе в стенах Московского Учебного заведения положено также начало и образовавшемуся впоследствии корпусу топографов. При заведении устроены были классы для обучения сначала крестьянских мальчиков из крепостных Муравьева, а потом присоединены к ним и двадцать кантонистов, учившихся подобно колонновожатым топографической съемке и рисованию планов. Когда же 28 января 1822 года последовало учреждение при генеральном штабе особого корпуса топографов, то 11 человек из них поступили в топографы первого, а семь в топографы второго разряда. Из этих топографов некоторые впоследствии оказались весьма способными и полезными офицерами, а один, полковник межевых инженеров, Мамонтов, был преподавателем вышей геодезии и черчения в Константиновском межевом институте.
В начале 1823 года, отец Михаила Николаевича просил об увольнении своем в отставку, как он выразился тогда в письме своем к кн. Волконскому: «по совершенному расстройству своего состояния и слабости здоровья.» Кн. Волконский отвечая ему на это письмо, говорить между прочим: «чрез увольнение ваше я теряю в вас, к душевному прискорбию моему, достойнейшего сотрудника моего по службе; поставляю приятнейшим себе долгом изъявить вам искреннейшую мою благодарность за те особенные труды ваши, которые вы прилагали к образованию колонновожатых. Многие из них уже сделались отличными офицерами, и квартирмейстерская часть останется навсегда вам обязанною. Правками и методою вашею в обучении молодых людей будут навсегда руководствоваться в училище колонновожатых без малейшего от оных отступления.» - Он был уволен от службы за болезнью и с мундиром 15 февраля 1823 года, как значится в его указе об отставке. Из этого указа можно видеть, что имения его находились в пяти губерниях: с.-петербургской в лужском, тверской в бежецком, костромской в кинешемском, московской в можайском и орловской в кромском уездах. - В некоторых из них он не бывал уже несколько лет и, как всегда бывает при заглазном управлении, доходы с имений с каждым годом стали уменьшаться. Между тем управление Московским Учебным заведением и кроме того порученною ему съемкою московской губернии требовало неотлучного пребывания его в Москве, особенно в летнее время. - Отвлекая от надзора за хозяйством, Заведение для колонновожатых сверх того поглощало и все доходы с имений Муравьевых. В последствии издержки до того сделались значительными, что пришлось прибегнуть к займам. Наконец Николай Николаевич быль вынужден просить кн. Волконского об исходатайствовании пособия для поддержки заведения, существование которого становилось сомнительным. - Из дел не видно, была ли удовлетворена его просьба, но долги уплачивались еще долгое время. Из пяти сыновей, четверо уже состояли на службе и получали из родительского дома весьма скромные субсидии, и то еще не постоянно, а когда случится. Чтобы понять, до какой степени денежная помощь детям, служившим в столице, в гвардейском генеральном штабе, была ограничена, то необходимо припомнить при этом, что каждый из сыновей Н.Н. Муравьева получал от своего отца, всего-на-все, по пяти рублей ассигнациями в месяц. Но к чести Муравьевых следует сказать, что никогда, ни один из них, не только не позволил себе сделать отцу намека, но даже и подумать о разорительности учебного заведения для их благосостояния.
Напротив, братья Муравьевы почитали все отяготительные для них издержки на заведение не пожертвованием, а естественною обязанностью и прямым долгом в отношении своей великой родины. - Бремя занятий Николая Николаевича еще более увеличилось, когда помощник его во всех трудах, Михаил Николаевич, вышедший в отставку еще ранее, окончательно покинул деятельность свою по Московскому Учебному заведению.
С выходом М.Н. Муравьева, а потом и отца его в отставку, должно было прекратиться существование Московского Учебного заведения для колонновожатых. На основании высочайшего повеления от 19 февраля, небольшое число молодых людей, оставшихся там после выпуска в офицеры, было отправлено в С.-Петербург, во вновь учрежденное училище колонновожатых, директором которого быль назначен генерал-майор Хатов, известный переводчик Истории Бутурлина о нашествии на Россию Наполеона в 1812г. - Но училище это существовало не долго; оно было упразднено в 1820г.
Имя Муравьевых так тесно связано с генеральным штабом, особенно в начале столетия, что мы полагаем не лишним привести здесь несколько исторических заметок об этом учреждении в России, едва ли не более важном ныне в государственном отношении, чем в военном. Полагаю, что заметки эти будут интересны и потому, что история генерального штаба доныне еще не имеется в печати (При этом приношу искреннюю признательность многоуважаемому князю И.С. Голицыну за сообщение им мне некоторых сведений по этой части).
Подобно всем учреждениям в мире и генеральный штаб и его обязанности в начале представлялись нашим военным администраторам довольно смутно и даже отрицательно. Таким образом Адам Вейде, посланный Петром I в Австрию для изучения военных учреждений, в своем воинском уставе говорит о генерале-квартирмейстере, высшей должности генерального штаба, что «сей чин есть в русской земле ни к чему не потребен.» - Первый государственный акт, в котором упоминается о составе и устройстве генерального штаба, составляет указ правительствующего сената 23 июня 1712 года, определяющий жалованье чинам генерального штаба. Затем в воинском уставе, подписанном Петром I в Данциге 30 марта 1716 года, посвящена особая глава для чинов генерального штаба. Но, следует заметить, как в упомянутом указе, так и в воинском уставе, под именем генерального штаба подразумевался тогда весь личный состав управления армиею и все нестроевые чины. Таким образом не только весь генералитет, начиная с генералиссимуса, но и адъютанты, священники, доктора, аптекари, фискалы,
курьеры, коммисарcкие подъячие и даже аптека входили в состав генерального штаба. Собственно же квартирмейстерская часть, по смыслу устава, ограничивалась обязанностью вести военный журнал, собирать топографические сведения, размещать войска в лагерях и на квартирах и добывать проводников. Знание фортификации и артиллерии, последней не обязательно, требовалось только от генерал-квартирмейстера и его помощника. Картографическая часть заключалась в составлении чертежей лагерного распоряжения. Фельдмаршал Миних видел в чинах квартирмейстерской части военных топографов, обращал постоянное внимание на картографические их работы, составил очень хорошие карты всех театров войн, в коих начальствовал над войсками, и планы всех крепостей; но, по необъяснимому заблуждению, вооружался против тригонометрической съемки и всеми доводами убеждал Екатерину II приостановить начатое в 1763г. измерение первого треугольника (петропавловский шпиц, петергофская и кронштадтская колокольни). Указом 4 января 1763 года определено иметь при военной коллегии и в войсках 38 колоночных офицеров, и 27 июля 1764г. дан им в первый раз и особый мундир. В каком положении находился тогда генеральный штаб, можно видеть из донесения в военную коллегию генерал-квартирмейстера 2-й армии - генерал-майора Бауера, который говорит, что в некоторых чинах генерального штаба вовсе не было надобности; в других же ощущался крайний недостаток, для пополнения которого приходилось брать из полков офицеров вовсе незнакомых с службою генерального штаба, что скудость жалованья, одинакового с полевыми полками, при безпрестанных командировках и разъездах, заставляли всех уклоняться от этой службы, а служащих - переходить в полки и другие места, и наконец, что штатами не положено иметь необходимо нужных при армии, особливо в военное время, колонновожатых унтер-офицерского звания. Вследствие этого донесения указом 30 января 1772 года определены были новые штаты и отпуск на содержание чинов генерального штаба из доходов камер-коллегии 24,844 руб. - С тем вместе все управление генерального штаба сосредоточено было в лице генерал-квартирмейстера и вновь учрежденной экспедиции генерального штаба. К этому времени относится составление квартирмейстерскими офицерами, под руководством генерала Бауера, известной карты Молдавии, гравированной в 1771 году в Амстердаме, оказавшейся впрочем в последующую с Турциею войну 1789-1791 до того неудовлетворительною для расквартирована войск, что полкам неоднократно доводилось блуждать по нескольку недель, тщетно отыскивая селения, которых в действительности не существовало.
По воцарении императора Павла 1-го, экспедиция эта за упущения быта упразднена, а чины ее распределены в другие войска. Вместо ее учреждена в декабре 1796 года собственная для особы Его Величества чертежная. С назначением генерал-квартирмейстером барона Аракчеева из этой чертежной образовано собственное Его Величества депо карт, на обязанность которого возложено было составление и издание карт для общественного употребления. В 1800 году, географический департамент, состоявший с 1733 года при академии наук и с 1797 года при экспедиции государственного хозяйства, был причислен к депо карт. Таким образом все картографические работы в государстве сосредоточены были в одном г. учреждении, издавшем в 1799 году весьма хорошую генеральную карту России. Тогда же было произведено несколько съемок по западным границам империи. Упраздненная же в 1796 году квартирмейстерская часть, в 1798 году вновь образована под названием свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Управление этою частью графа Сухтелена с июля 1801 по май 1810 года ознаменовалось соединением в 1804 году квартирмейстерской части с топографическою. Для пополнения квартирмейстерской части офицерами, разрешено было по примеру подпрапорщиков прочих войск, принимать в службу колонновожатых унтер-офицерского звания из дворян, которые для практического усовершенствования распределялись потом по государственным съемкам и в депо карт. Кроме того в сентябре 1809 года состоялось распоряжение о замещении дежурных штаб-офицеров в дивизиях и корпусах офицерами свиты Его Величества. С назначением 23 мая 1810 года управляющим квартирмейстерскою частью князя Волконского исходатайствовано было им, для поощрения служащих, производство в чины, одинаковое с офицерами кадетских корпусов, при чем был уничтожен, тогда майорский чип. В 1812 году 27 января собственное Его Величества депо карт было преобразовано в военно-топографическое депо с целью собирания, составления и хранения карт, планов, чертежей, топографических и статистических описаний, журналов и донесений о военных действиях, проектов и диспозиций наступательной и оборонительной войны и особенно для сочинения из всех собираемых материалов основательных исторических записок. Квартирмейстерская часть получила новое, лучшее устройство, сохранившееся до последнего времени. Но главнейшее внимание князя Волконского было обращено на личный состав квартирмейстерской части, переполненный иностранцами французской, сардинской и австрийской службы. В офицерских списках генерального штаба тогда числилось много иностранцев: Мишо, Вольцоген, Коцебу, граф де-Местр, (Ксаверий) и др., может быть и весьма достойные люди в известных отношениях, но для службы генерального штаба совершенно безполезные, не оставившие в ней ни малейшего следа своей ученой, военной или иной деятельности. При таких-тo обстоятельствах возникшие по мысли Муравьевых Московское Общество Математиков и потом Заведение для колонновожатых, подготовив ряд способных людей, доставили возможность правительству образовать впоследствии генеральный штаб преимущественно из русских уроженцев.
Московское учебное заведение для колонновожатых было продолжением Московского Общества Математиков. Как то, так и другое были основаны и преобразованы по мысли Михаила Николаевича, который написав для обоих этих учреждений уставы и определив предметы их знаний, был по истине душою их, главнейшим двигателем и распорядителем до конца их существования. Отец Михаила Николаевича, уже утомленный годами и часто прихварывающий, предоставил все внутреннее управление заведением своему сыну. Встречая иногда какое-нибудь упущение или ошибку со стороны колонновожатых, Николай Николаевич говаривал им полушутя: «берегитесь, чтоб не узнал об этом Михаил Николаевич».
В Московское учебное заведение, как свидетельствует Н.В. Путята, поступило с 1812 по 1823г. около 180 человек колонновожатых и несколько пажей. Выпущены же из него офицерами 138 человек, в том числе 127 в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части и 11-ть в разные армейские полки (Список офицерам, выпущенным из Московского заведения колонновожатых, мы поместили в приложении н.11). Можно положительно сказать, что большая часть офицеров генерального штаба того времени были учениками Муравьева, образовавшимися в Учебном Заведении для колонновожатых или посещавшими курсы Общества Математиков. Многие бывших воспитанников Московского Учебного Заведения
с честью занимали и занимают еще высшие места в государственной службе, например: действительный тайный советник Павел Александрович Муханов, член государственного совета и председатель археографической ком. бывший главным директором народного просвещения в Царстве Польском, один из просвещенных патриотов и знатоков истории Польши и Западной России, издавший в свет в течении сорока лет ряд любопытнейших исторических памятников и документов; покойный Павел Алексеевич Тучков, бывший начальником военно-топографического депо и потом московским военным генерал-губернатором: Павел Евстафьевич Коцебу, бывший начальником главного штаба армии, а ныне начальником одесского военного округа; барон Вильгельм Карлович Ливен, бывший генерал-квартирмейстером главного штаба Его Величества и начальником рижского военная округа; сенатор Василий Христианович Xристиани, бывший генерал-контролером военных отчетов; генерал-лейтенант Дмитрии Сергеевич Левшин, бывший попечитель харьковского учебного округа: генералы от инфантерии: Александр Клеонакович Ушаков, покрывший себя славою при совершении им кровопролитной переправы чрез Дунай в 1854 году и Михаил Мартынович Роговский, - оба состоят ныне членами военного совета; Алексей Павлович Болотов, бывший профессором геодезии в военной академии, издавший несколько весьма полезных математических сочинений; Сергей Дмитриевич Полторацкий, известный знаток русской библиографии и археологии и некоторые другие. Нельзя не присоединить к этой плеяде даровитых людей и управлявшего Московскою оружейною Палатою, умершего 11 Января 1870 года, известного Александра Фомича Вельтмана, столь много обогатившего и русскую археологию и литературу прекрасными своими трудами (с.69-111)
Дмитрий Андреевич Кропотов (1817-1875). Жизнь графа М.Н. Муравьева, в связи с событиями его времени и до назначения его губернатором в Гродно: биографический очерк, составленный Д.А. Кропотовым. Санкт-Петербург: в типографии В. Безобразова и комп., 1874
http://dlib.rsl.ru/01003604069
http://www.knigafund.ru/books/8511/read#page63
Дед-Дуб-Сноп наш
http:

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001