Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Пережитое и перестраданное. Записки Я.Ф. Головацкого
от 15.12.16
  
О памянте




В Карпаты, в Карпаты, где спит Святогор, откуда виднеется русский простор - ДиМитрий Вергун

Яков Федорович Головацкий в 1856г. С очень редкой фотографии, исполненной на клеенке. Опубликованно впервые в книге Ф.Ф. Аристова - Карпато-русские писатели. М., 1916
Чому ж так нема, як було давно,
Ой дай Боже!
Святам Николам пива не варят,
Святам Рождествам службы не служат,
Святым Водорщам свечи не сучат,
Ой бо вже давно, як правды нема,
Бо вже ся цари повоёвали,
А царь на царя войско збирае,
А брат на брата мечом махае,
Ой бо сын вотця до правы тягне,
Донька на матерь гнев поднимае,
Ой бо кум кума зводит з розума,
Сусед соседа збавляе хлеба

Яков Федорович Головацкий
(Родился 17(29) октября 1814г. - умер 1(13) мая 1888г.)
Приводимые ниже автобиографические воспоминания, Якова Федоровича Головацкого, „Пережитое и перестраданное, были им написаны в 1884г. по просьбе Б.А. Дедицкого, который подготовлял тогда ряд статей о зарождении русской литературы в Галицкой Руси. Однако, Б.А. Дедицкий без ведома и согласия автора напечатал в „Литературном Сборнике Галицко-Русской Матицы (Львов. 1885-1886гг.) некоторые отрывки из автобиографии Я.Ф. Головацкого, причем произвольно изменил многие выражения и правописание подлинника.
Желая познакомить читателей с интересными воспоминаниями Я.Ф. Головацкого, доведенными им, к сожалению, лишь до 1848 года, помещаем без малейших изменений начало „Пережитого и перестраданного, которое таким образом, с рукописи впервые печатается только в настоящей книге.
Ф.Ф. Аристов

...В 1831-32г., кончив гимназию, я поступил на философический факультет Львовского университета и получил стипендию из религиозного фонда 80 гульд. в год. Философы обыкновенно любили пользоваться университетской свободой и свысока смотрели на гимназистов. В коллегии вписалось 200 - 300 студентов. Профессоры преподавали весь курс, не спрашивали никого, редко производили перекличку и то только за неимением времени наудачу две-три буквы из алфавитного списка, когда замечали слишком пустые скамейки, так что можно было пропускать лекции или после переклички выйти из класса. Никто не мешал читать во время лекции какую угодно книгу. Я пользовался этой свободой, читал книги, касающиеся истории и языкознания, преимущественно русского и славянского. Не легко давалась мне эта наука русского языка без руководителя. По собственному влечению я делал себе выписки и извлечения из всяких книг и изучал единственную, находящуюся в университетской библиотеке немецко-русскую грамматику Гейма и переписал весь сборник малороссийских песен Максимовича (с 1827г.), некоторые песни Кирши Даниловича (изд. 1818г.) из имевшихся в библиотеке Оссолинских экземпляров, прежде в черновую тетрадку, а потом дома я переписывал начисто. Между тем мой сборник русско-народных песен постоянно увеличивался.
Слушатель II коллегии философии (физики) Маркиан Шашкевич, который, в свою очередь, занимался русским языком и историей Руси, заметив, в каком направлении я читаю книги и делаю эксцерпты, он сблизился со мною, прямодушно открыв свои думы, сказав, что он Русин и заявил решительно, что нам молодым русинам нужно соединиться в кружок, упражняться в славянском и русском языках, вводить в русских кругах разговорный русский язык, поднять дух народный, образовать народ и, противоборствуя полонизму, воскресить русскую письменность в Галиции. Я пришел в восторг от такого предложения, о котором я позволял себе только грустно желать. Шашкевич познакомил меня с Иваном Вагилевичем, моим коллегою на I году философии, и с тех пор мы стали закадычными друзьями. Мы постоянно, встречаясь дома, в аудиториях, на гуляньях, везде мы втроем говорили, толковали, спорили, читали, критиковали, разсуждали о литературе, народности, истории, политике и пр., и почти всегда мы говорили по-русски, так что коллеги называли нас в насмешку «русская тройца». Из сбереженных денег я покупал книжки, преимущественно русские. Я купил во Львове польско-русскую грамматику Гродзицкого, лиру Державина, изд. в Вильне. Больше нельзя было найти в Львове и я выписал историю Бантыш-Каменского (III тома), Котляревского Энеиду III книги (Четвертую книгу из III-го издания я собственноручно переписал из экземпляра, открытого мною в св. Онуфрейской библиотеке. Все эти и многие другие я подарил в пользу Народного Дома, где их должно быть в народной библиотеке более двухсот с моею подписью и с моим клеймом. Я положил начало библиотеки Народного Дома), Кулжинского Малороссияйская деревня и др. Притом я приобрел поэмы Пушкина в польском переводе, изд. в Вильне, и историю России Кайданова II том за невозможностью получить в подлиннике. Шашкевич, смелый до нахальства, приобрел больше сочувствующих нашим идеям. Мы условились, что всякий, приобретенный нами и вступающий в наш русский кружок, должен подать руку и заявить честным словом, что он обещает всю жизнь действовать в пользу народа и возрождения русской народной словесности. Чтоб освятить это обещание, мы приняли славянские имена: Шашкевич - Руслана, Вагилевич - Далибора, я - Ярослава. Затем явились Велимир Лопатинский, Мирослав Илькевич, Богдан мой брат Иван, Ростислав Бульвинский (умер); явились Всеволоды, Мстиславы, Володари и пр. Шашкевич пошел дальше, он составил альбум «Русская Зоря», в котором расписывались желающие с своими стишками или девизами, но не иначе, как русской скорописью и на русском языке. Я вписался с другими при словах: Познай себе, буде з Тебе. Шашкевич привел из песен Максимовича: СвЪти, Зоре, на все поле, заколь мЪсяць зійде». Острожинский написал: «Час уже Ляхам перестати, а нам, Русинам, начинати». Вписались философы и богословы: Покинский, Урицкий, Минчакевич, Кульчицкий, Охремович, Гадзинский, Белинский и др. В семинарии начались толки о русском народе, о его просвещении посредством народного языка. У нас, правда, не было ясного понятия и определенной программы, всякий понимал дело по-своему, но движение между молодым поколением было сильно. В это время Вацлав из Олеска (Залеский) напечатал свой сборник песен; мы гордились тем, что поляк ставил русские песни гораздо выше польских по поэтическому творчеству, но мы негодовали на то, что русские песни напечатаны вперемежку с польскими и что напечатаны польскими буквами. Нам хотелось бы иметь национальный сборник, в роде Максимовича (с 1827г.). Я с своей стороны величался тем, что в моем сборнике находится много истинно народных песен, которых нет у Максимовича, ни у Залеского. У нас зародилась мысль издать русский альманах под названием «Зоря», в котором были бы помещены народные песни, сочинения стихами и прозой, памятники прежней народной поэзии и переводы. Сказано: довольно слов, надо приступить к делу. Начали сочинять статьи: Шашкевич написал на основании Бантыш-Каменского биографию Богдана Хмельницкого, сказку Олена и несколько стихотворений; Вагилевич: Мадея и Жулин и Калина; я сочинил Два веночка и выбрал песни из моего сборника, к которым Вагилевич взялся написать предисловие. На счет правописания происходили длинные споры. Я предлагал правописание Максимовича; мои сотоварищи требовали применения (по мнению Копитара и Гримма самого логического) сербского правописания Вука Стефановича. Я отстаивал русскую азбуку и не допускал латинского j, наконец решили, выбросив ъ и ы, писать, как произносят, заменив o, е-i, ы-и. Вагилевич, указывая на аналогию сербского языка, желал ввести для своих статей є вм. я, ь чєсть, тєжко, честь, тежко; но мы не соглашались и часть, тяжко остались для всех однообразно; но в народных песнях оставили є.
Пока я приготавливал рукопись для цензуры, Шашкевич отнес в цензуру копию изображения Хмельницкого, срисованную семинаристом, объяснив цензору, что это ein verdienstvoller Mann und Feldherr и в ту же минуту получил разрешение к печатанию. С рукописью дело пошло не так успешно. Так как, кроме церковных книг, разрешаемых епархиальной властью, с давних лет не печаталось ничего, то во Львове не было русского цензора и рукопись послали в Вену. Копитарь отказался дать свое мнение, заявляя, что он не понимает того языка (ruthenisch), вследствие чего назначен был цензором профессор морального богословия д-р Венедикт Левицкий, человек благожелательный русскому делу, но со своими своеобразными воображениями. Он порицал употребление устарелых церковнославянских форм, которые отстаивал (чиновник счетоводской канцелярии) Стефан Семаш, но желал видеть язык книжный русский с тем, чтобы ввести некоторые потерянные формы, напр. славянский звательный падеж и полные формы прилагательных: ый, ыя и (сред.) ая. Нечего удивляться, что цензор с такими убеждениями не одобрил нашего радикального правописания и простонародного слога и языка, и написал на рукописи: Non admittitur ad imprimendum. Наш кружок пал духом. Но дело этим не кончилось. Полиция обратила на нас внимание, и через несколько дней у Шашкевича на квартире сделали обыск. Полицейские комисары перерыли все его вещи, но не нашли ничего запрещенного. К счастью, его альбум «Зоря» был при нем в кармане, его же особы не трогали; а то, если б нашли список имен с девизами, немцы были бы уверены, что они открыли русский заговор и Шашкевич по своей неосторожности погубил бы столько полной надежды молодежи. После ревизии Шашкевич бросил свою «Зорю» в нужник...
Ф.Ф. Аристов. Карпато-русские писатели. Изследование по неизданным источникам. В трех томах. Том первый. Москва 1916
http://elib.npu.edu.ua/info/R7PQTirgQriXuO 8 Мб
Не журися Русалочко з над Днестра, щось не прибрана, в наряде який вид природи и простодушного и добросердного народа твойого приймилась, - стайешь перед твоеми сестрицями. Они добри, видачятти, приймут тя и прикрасят

Русалка ДнЪстровая. Будим 1837
Воскресить с новой силой
Русскую славу, русскую власть!

однакож язик и хороша душа руска була серед Славлянщини, як чиста слеза дЪвоча в долони серафима
Книга начинается вступительным словом М. Шашкевича - Предисловие, в котором он подчеркивает красоту русского языка и литературы и списком наиболее важных поднепровских литературных и фольклорных изданий того времени
- честь им най буде и слава, а в руских детех най усерднейша подяка!

Сказано: довольно слов, надо приступить к делу. Начали сочинять статьи: Шашкевич написал на основании Бантыш-Каменского биографию Богдана Хмельницкого, сказку Олена и несколько стихотворений; Вагилевич: Мадея и Жулин и Калина; я сочинил Два веночка и выбрал песни из моего сборника, к которым Вагилевич взялся написать предисловие - Я. Головацкий

Передговор
К народним руским пЪсням

Нарід Руский оден з головних поколЪнь Славяиньских, в серединЪ меж ними, роскладаеся по хлЪбородних окрестностьох з ноза гір Бескидких за Дон. Він най щирше задержев у своЪх поведЪнках, пЪсньох, обрядах, казках, прислівйох все, що ему передвЪцькі дЪди спадком лишили; а коли другіЪ племена Славлян тяглими загонами лютих чужоплеменників печалені бували, и чясто питетна власть рЪками крьви теряних чяд пересякала, коли на послЪдок схилили вязи під окови зелЪзні и лишилися самостоянства, Русь заступлена була Бескидами, що ся на низу ланцами повязали, и огорнена густими и великими рЪками, що як сестрицЪ почЪплялися за руки...

II . Обрядовi пЪснЪ
А. Колядки

(Від КалушЪ зібрав Д. Вагилевичь.)

1.
Ой! у садоньку павоньки ходят,
Павоньки ходят, пЪренько ронят.
Ходит за ними красна дЪвонька,
ПЪренько збират в рукавець кладе,
З рукавце бере на столик кладе,
З столика бере вЪночок плете,
Все примЪрее на головоньку;
Диви-се ненько, чи оздібненько? -
Пійшла дЪвчина рано по воду.
Та сходили-се буйні вЪтрове,
Буйні вЪтрове, шайні дождове,
Шайнули вЪнком під крутий берег,
Під крутий берег в глубокій дунай.
Плине вЪночок крайом Дунайом
А вна за нею все берегою,
Та издибае три рибареве,
Три рибареве панскіЪ слуги:
Май-біг, помай-біг три рибареве,
Три рибареве, панскіЪ слуги!
Ци не стрЪчали, ци не спіймали
Павляний вЪнок чистий бервЪнок? -
Ой ми стрЪчали тай ми спіймали,
Та що нам буде за переемец? -
Одному буде золотий перстень,
Другому буде хустка від боку
Третому буде сама молода
Сама молода та як ягода.

2.
А з гори, з долу вЪтер повЪвав
Дунай висихав, зЪльом заростав,
ЗЪльом трепЪтьом вшеляким цвЪтом -
Дивное звЪре спасае зЪле,
Спасае зЪле сивий оленець,
На тім оленци пядесять ріжків
Пядесять ріжків, един тарелець,
На тім тарелци золотий стільчик
На тім стільчику чемний молодець
На гусли грае, красно спЪвае. -
Надійшов д нему батенько его:
Ти сину сидишь, а нич не видишь,
Турки, Татари Підгіря взяли,
Полон забрали долЪв пігнали.
СЪдлай ми тату коня бистрого,
Злагодь ми тату меча острого;
Най я поЪду Турки догоню,
Мое Підгіря назад обороню,
Назад оберну красче осаду,
Ой як догонив та-й Ъх розронив,
Свое Підгіря назад обернув,
Назад обернув красче осадив. -
Ой, осадив він три села людьми:
Ой, та едно село старими людьми
А друге село парубочками
А трете село дЪвчиноньками;
СтаріЪ люди усЪм судили,
А парубочки в війську служили
А дЪвчиноньки шитоньки шили.

3.
Та вжеж до тебе в рік Біг приходит,
В рік Біг приходит три товаришЪ.
Первий товариш ясне сонЪнько,
Другий товариш та бЪлий мЪсець,
Третий товариш та дробен дождик. -
А що-ж нам рече первий товариш?
Первий товариш ясне сонЪнько:
„Ой як я зійду разом з зореми,
Та врадуе-се весь мір на земли,
А що-ж нам рече другий товариш?
Другий товариш та бЪлий мЪсець:
„Ой як а зійду темноЪ ночи,
Та врадуе-се весь мір на земли.
А що-ж нам рече третій товариш?
Третий товариш та дрібен дождик:
„Ой як я зійду разом з зореми,
Та врадуе-се жито, пшенице,
Жито пшенице, всека пашнице;
А як я зійду мЪсеце Мая,
Та врадуе-се весь мір на земли...

4.
Ой в горЪ, в горЪ, в шовковій травЪ,
Та в тій травици стоЪт наметец,
На тЪм намЪтци золотий стільчик;
На тім стілчику можний панонько,
Двома орЪшки да цитаючи,
Трома яблучки підкидаючи;
Вицитав коня та с під короля,
А в того коня золота грива,
Шовковий хвостик срЪбні копита; -
Шовковий хвостик слЪд замЪтае,
СрЪбні копита кремЪнь лупают,
КремЪнь лупают церков муруют,
Муруют же Ъ с трома верхами,
С трома верхами, з двома віконци. -
В одно віконце изходит сонце,
В друге віконце мЪсець заходит,
А в райскі дверЪ сам господь ходит,
Сам господь ходит, службоньку служит,
Службоньку служит, найперше Богу,
А по Богови божой матери,
А по матери господареви.

5.
Ой рано, рано куроньки пЪли,
Ой а ще раньше наш панонько встав
Ой устав, устав три свЪчи зсукав. -
При однЪй свЪчи личенько вмивав,
При другій свЪчЪ шатоньки вберав,
При третій свЪчЪ коники сЪдлав,
Ой сЪдлав, сЪдлав, в поле виЪждав,
В поле виЪждав, с коньом розмовляв:
Ти коню сивий будь ми щесливий,
Будь ми щесливий на три дорозЪ,
На три дорозЪ та-й у три землЪ;
Одна дорога та в Волоськую,
Друга дорога та в НЪмецькую,
Трета дорога та в Турецькую.
З Волощини йде волики веде,
З НЪмеччини йде коники веде,
З Туреччини йде грошики несе. -
Та воликами на хлЪб робити,
А грошиками війску платити,
А кониками з військом ся бити.

6.
Ой из за гори, за зеленоЪ
Виходит же нам чорна хмаронька,
Але не еж то чорна хмаронька.
Але но еж то Напередовець,
Напередовець красний молодець,
Заперезав-се чорнов ожинов,
За тоф ожинов та три трубоньки;
Одна трубонька та роговая,
Друга трубонька та зубровая,
Трета трубонька та золотая.
Та як затрубит у роговую,
Урадуе-ся вся звЪрь у поли;
Та як затрубит а в зубровую,
Та врадуе-се вся риба у водЪ;
Та як затрубит а в золотую
Та врадуе-се ввесь мір на земли.

7.
Була в батенька нова свЪтлонька,
А коло неЪ садок садений,
Садок садений злотом ряшений,
А в тім садочку зелене вино. -
Стереглаж его красна дЪвонька,
Та стерегучи шитЪнко шила,
ШитЪнко шила твердо уснула:
Та надлетЪли райскі пташеньки,
СЪли упали на злоту рясу,
А злота ряса та зазвенЪла,
В тім се дЪвонька з сну пробудила:
Ой, гушу! гушу! райскі пташечки,
Не вам то батько садочок садив,
Садочок садив, все злотом рясив,
Зелене вино самЪй надобно;
Маю братЪнька на оженЪню,
Сама молода на відданЪню (ПЪсни малороссіискія изд. Мих. Максимовичь. Москва 1827).
Русалка ДнЪстровая. Будим 1837. 153с.
https://cloud.mail.ru/public/7LJm/AYTAnvCxq 2.2Мб
В каждом селе есть люди, одаренные или поэтическим настроением, или счастливою памятью, есть свои певцы и певицы (спеваки и спевачки на все село); они-то сохраняют, поддерживают и распространяют народную песенность. В зимние вечера, при сельских сходках, вечерницах и досветках, в летнюю пору при работе, дома при хозяйстве, или в дальней полонине за овцами, везде у горца готовая песня в устах. В руках у него или за поясом, свирелочка, готовая разжалобить его душу, заставить думать, а там и спеть песню, думку или коломыйку. Женщины при работе не молчат: в холодочку, под ветвистым явором, прядут кудели, вечно у них в уме известная песня, сообразная настроению души, и грустный напев размывается раскатными струями среди шума горных притоков и гремящих водопадов по скалистым горам, дремучим лесам и цветущим надречным лугам. Самая песня, как вдохновение, или впечатление, мгновение, выливается в лирической форме коломыйки и складывается в двух, четырех или шести стихах

Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные Я.Ф. Головацким (три части в четырёх томах). Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских при Московском Университете, 1878г. Часть II. Обрядные песни. IV. Песни плясовые. Коломийки
В мене бучок деревяный, а на конце бляшка,
Як замахну, то не лишу ни Жида, ни Ляшка (301)

Вместе с нами коллегии посещал небольшой человечек, некто Игнатий Паули, мазур, приехавший из Сандечской гимназии в университет. Он постарался познакомиться с нами, изъявил будто бы пламенное желание научиться по-русски и по-славянски, корчил из себя славянина и подписывался даже Жегота Паули. Я не доверял ему; но Вагилевич был больше откровенным, а Шашкевич рад был, что идея славянства пускает корни на польской почве и что Паули стоит за демократический принцип, так как он собирал песни польского люда, и потому он считал его безвредным, находя, что будто на основании демократического устройства ляхи нам не опасны. Паули выманил у нас не только тетрадки народных песен, но и переписал от меня песни Максимовича и после продал книгопродавцу К. Яблонскому, который их издал в двух частях: «Piesni ludu ruskiego w Galicyi, zebral (?) Zegota Pauli. Lwow, 1839», хотя он вовсе не собирал песен, а переписал готовые. Паули ввел нас в польские кружки и познакомил с Белевским, Семинским, Войцицким, Туровским. В то время весь Львов кишел эмигрантами и повстанцами. Возвратившиеся из-за Вислы студенты, принятые на курсы, ходили в университет в уланских касках и рейтузах; польские фуражки вошли в моду и почти все польские студенты и ученики носили фуражки, кто с белым, кто с красным околышем (и наш Ник. Устиянович франтил в такой фуражке). У Белевского иди у адвоката Высоцкого собирались по вечерам молодые люди (поляки); Семинский, Винцентий Поль, читали свои патриотические стихи. Там велись речи, пускались в ход анекдоты и спичи на немецкое правительство, говорилось о необходимости прогнать немцев и завести народное правление - республику или королевство. Несколько времени спустя, Паули открыл нам под секретом, что готовится возстание и всякому благомыслящему земляку (обитателю) этой области нужно быть готовым, чтобы в случае дела знать, к кому пристать. Он сказал нам, каждому поодиночке, что он уполномочен комитетом для того, чтобы навербовать 10 человек, которым он будет сообщать приказы свыше. Всякий завербованный, если он по обязанности навербует 10 человек, будет их же десятником, управляющим. Я не охотно отдавался таким внушениям и не верил ляхам, но думал про себя: пусть ляхи затевают рухавку; они свое, а мы свое - мы будем просвещать народ и поддерживать русскую народность.
Пережитое и перестраданное. Записки Я.Ф. Головацкого. - Ф.Ф. Аристов. Карпато-русские писатели. Изследование по неизданным источникам. В трех томах. Том первый. Москва 1916
http://elib.npu.edu.ua/info/R7PQTirgQriXuO 8 Мб
В 1839 году Галицию посещал Платон Лукашевич, издатель малороссийских и червонорусских песен. Лукашевич обещал много, но не сдержал слова. Я поверил ему «Львовскую рукопись» с моим предисловием, с определением напечатать оную в России. С той рукописью вот что было. Разбирая акты Ставропигийского института, Зубрицкий нашел русскую летопись, кончающуюся в половине XVII века, но она была написана так неразборчиво скорописью, что ее невозможно было разобрать. Зубрицкий показал ее однажды профессору Венедикту Левицкому и сказал, что он готов биться о заклад, что никто во Львове не в состоянии прочитать ту рукопись. Левицкий утверждал, что у него есть богословы, которые прочитают. Отпечатав книгу и оставя два самые нечеткие листа, Левицкий передал летопись Маркиану Шашкевичу. В семинарии возились с нею, возились, но не могли разобрать. Тогда Шашкевич принес ее мне. Имея уже случай заниматься подобными работами у графа Тарновского, я принялся за дело и до тех пор не вставал, пока не разобрал все. Левицкий выиграл заклад. После Зубрицкий дал мне перепечатать всю. У меня ее выманил Жегота Паули, дал с нее копию Войцицкому, который напечатал ее со многими ошибками в польском журнале «Przeglad naukowy» (Sic vos non vobis!). Пл. Лукашевич обещал напечатать ее по-русски и не сдержал слова. После того подлинник кто-то украл из Ставропигийского института, а только по моей копии А.С. Петрушевич напечатал сию летопись, наконец, в 1865 (?) году в своей сводной Летописи, изданной Галицко-русской Матицею...
...Идя по проселочным дорогам, в с. Григорове я вошел в большую корчму отдохнуть. Вдруг послышался шум и затем деревенская музыка - скрипка и бас. Дверь отворилась, и вошла веселая толпа народа с перевязанными через плечо «рушниками», с пришитыми к шапкам пучками зеленого барвинка. Староста нес коровайчик, обвернутый в такой же рушник (полотенце) и с воткнутым в хлеб зеленым деревцем из барвинка. Он предложил его бородатому арендарю, который принял коровай, поблагодарил и крикнул жидовце: «Rufke, gecher gib den Gojes a halbe garnetz Bromfen» («Руфко, дай-но хлопам по чарці горілки» (євр.)).
Музыканты заиграли; молодый дружба стал с дружкою и громко запел: «Було не рубати зеленого дуба, було мя не брати, коли-м ти не люба; ах мати, мати, калиновий цвіт, завязав-есь мені, мій миленький, світ», и пошли попарно в коло по просторной комнате, танцуя что-то вроде полонеза или краковяка. Меня озадачила та сцена. Пляска называлась не коломыйкою, а просто «руський» (танец). Мне приятно было открыть свою родную пляску, и я восхищался ловкостью танцующих, их одушевленною веселостью, смотрел с любопытством за всеми движениями, подслушивал слова песен, словом, я до того предался всею душою впечатлению всего окружающего, что, забыв обо всем, не заметил, як стемнело и сделался вечер. Я записал все песни, которые успел запомнить; но мне не хотелось ночевать у жида. Между зрителями я заметил благодушного крестьянина, к которому я во время пляски обращался за объяснениями и получал прямодушные и толковые ответы. Я предложил ему, нельзя ли мне у него спокойно переночевать. Он согласился, и я пошел за ним в недалеко отстоящую хату. Мой хозяин, Гриць Пендрак, жил один с женою; детей у него не было. Я послал за квартою анишковой и повел разговор о песнях. Хозяйка оказалась большою охотницею до песен. У нее был приятный и правильный голос, и я записал несколько новых песен. Встав утром рано, я не нашел уже Гриця, он пошел еще досвета молотить пшеницу за панщину. Я попотчевал хозяйку оставшеюся водкою и заставил ее снова петь и успел записать несколько новых песен...
***
Ой мати, мати

1. Було не рубати
Зеленого дуба.
Було ми не брати
Коли я не люба.

Приспів
Ой мати, мати на калині дві
Зав'язала мені мати із нею

2. Було не рубати
Зелену ліщину.
Було ми не брати
Молоду дівчину.
Приспів

3. Було не топтати
Під порогом ями.
Було ми не брати
Від тата від мами.
Приспів

4. Було не рубати
Зеленого граба.
Було ми не брати
Коли я не рада.
Приспів
От Агрипини Іфтодіївни Кокошко - Слобідської горлиці. Село Слобода засноване в 1780 році вільними селянами. Першими поселенцями с. Слобода (51 сімя ) були в основному люди з Галичини, які чимось завинили перед своїми панами і, уникаючи кари, подалися аж на Буковину
http://novoselitsa.cv.ua/sloboda/kokowko1_03_4.htm
http://novoselitsa.cv.ua/sloboda/kokowko.htm
Там по Львовом
На болонейко
(Припев) Ой грай коню,
Подо мною!
На кони грае,
Войско сбирае
Войско сбирае
Близко приступае
Близко приступае
Львова добывае
Вывели ему
Ворона коня
Вон коня бере
Нич не дякуе
На кони грае, и проч.
Вынесли ему
Дорогу шубу
Вон шубу бере
Нич не дякуе
На кони грае, и проч.
Вывели ему
Гречную панну
Вон панну бере,
Красно дякуе
Бувай же здоров
Пан Ивасенько!
Не сам с собою,
Со всёв челядкою!
***
Между тем моим головным занятием было чтение книг, выписывание из разных сочинений и собирание материалов по части русской истории, литературы, славянских наречий, этнографии, древностей русского народа. Мы продолжали толковать, рассуждать, спорить; перебирали всякие теории и гипотезы, - наконец пришли к убеждению, что о народе мы знаем только понаслышке, а народного языка, народного быта вовсе не знаем. Решено было, что нужно идти между народ, исследовать на месте, собрать из его собственных уст песни, которых народ хранит в памяти тысячи, записывать его пословицы и поговорки, его повести и предания, - словом, нам, философам, надо идти в народ и учиться у него его мудрости. После таких рассуждений на очереди стал вопрос о том: кто готов преодолеть все препятствия и труды такого предприятия, и я первый решился идти в народ. По обыкновению я сказался больным, собрал самое необходимое для пешехода и небольшой портфель с девизом: Omnia mea mecum porto; mecum mea sunt cuncta (Все свое ношу с собою - лат.), я отправился в путь.
М. Шашкевич и Ив. Вагилевич сопровождали меня из Львова с четверть мили за Стрыйскую рогатку. Цель была известна: изучать народ, но определенного плана у меня не было. Я намеревался сображатись с временем и обстоятельствами и пользоватись, где и чем будет возможно.
Пройдя бодро первую милю, я зашел в с. Солонку, думая про себя: «Ну, попытаюсь я зайти к священнику Загайскому, сын которого был со мною в семинарии, а теперь поступил в базилианский монастырь». Я спросил у священника, нет ли у него в церкви какой-нибудь старины, древних рукописей, старопечатных книг, старинных икон русских и т. п. Он охотно повел меня в бедную деревянную церковь, показал церковные книги, все львовской печати, и я не нашел в них ничего замечательного. Священник, у которого было несколько дочерей, уговаривал меня остатись погостить, переночевать; но я не согласился. Вести разговор о пошлостях на польском языке - было для меня потерею времени; я не услышу ни одного русского слова, ни одной оригинальной фразы, ни одной пословицы, ни одной народной песни. Решившись только в крайней надобности заходить к священникам, я пошел дальше, помышляя о том, где мне остановитись на ночь. Поздно вечером я зашел в стоящую на шоссе деревенскую корчму. Деревня была в стороне, я устал и должен был переночевать в корчме. Народ все приезжий, не с кем разговор завести, и мой день пропал. На другой день я пошел дальше, разговаривая иногда со встречными крестьянами и записывая в дорожную книжечку оттенки речи и редкие выражения. Так дошел я до м. Николаева, откуда был родом мой отец и где я предполагал ближе познакомитись с русским маломещанским бытом. Когда мне было 10 лет, мы приезжали с отцом посетить родных, теперь же я их навестил один, пешком. Все принимали меня радушно, но им казалось странным, что я, студент философ, не разъезжаю, хоть бы в наемной повозке, а путешествую пешком. Состояние мещан бедное, разговорный язык русский, но одежда мещанская, манеры непростые, обстановка с некоторым комфортом и во всем заметно, что они не мужики, а свободные. В моем воображении рисовалась картина среднего и высшего сословия, русских бояр, как они жили во времена русских князей до водворения ляхолетия в нашей земле.
Посещая родню, я зашел к почтенному старику, отцу Николая Леонтьевича, Леонтию Устиановичу, в то время бурмистру города Николаева, и я нашел такую же избу с перегородкою, такой же стол с старинною резьбою, такие же скамьи, шкафчики с оловянного посудою, такие же мытые бревенчатые стены с небеленым потолком и пр. Леонтий повел меня в какую-то свадьбу, в соседнее село Розвадов над Днестром. Проходя тропинкою через гору, нам открылась необозримая даль надднестрянских равнин и синеющийся в облаках кряж Карпатских гор. Во мне возбудилось желание отведать горские страны, побывать на верхушках гор, узнать народ, о котором я много слыхал, и я закидал вопросами моего спутника о горцах, бойках, их жизни, житьи-бытьи. Будучи первый раз на деревенской свадьбе, я наблюдал внимательно за всеми обрядами, слушал свадебные песни и пр.
После возвращения моего в Николаев я, простившись с родными, направил свой путь не по шоссе, а по проселочным дорогам, где народ, живя особняком, более приветлив и более сохранил свою неподдельную народность. Я старался всегда ночевать у крестьянина, выдавая себя за крестьянского же сына, учащегося на священника, и будто бы за неимением средств я отправляюсь к родным на Покутье. Я всегда крестился по-русски и читал молитвы вслух, так что меня везде принимали за своего человека, благословляли и желали успеха. Народ принимал меня чрезвычайно радушно; мне давали все, что было лучшего дома, доставали от соседей молока, пшена, яиц, стлали в самом удобном месте «на покутью» (в главном углу), стократно извиняясь, что не могут мне во всем угодить. Я принимал все, благодарил за все, уверял, что я не панского роду, знаю также беду и недостаток. Между тем мне не раз был не по вкусу черный ячменный хлеб с остьяками, придымленное молоко или что-нибудь в том роде; я чувствовал, как жестко спать с непривычки на соломе, прикрытой грубою веретою, имея вместо подушки в изголовьях свернутый «сердак»; как неприятно лежать под вонючим нагольным мужицким тулупом.
Я не раз долго не мог уснуть в душной избе на жестком ложе и заменял тулуп своим сюртуком, а под голову клал сапоги, находя, что на длинных голенищах мягче спать, чем на крестьянской свитце. Я узнал незавидную жизнь земледельцев, которая до тех пор представлялась мне в розовом свете, беззаботною идиллиею. Несмотря на то, что я пользовался долгими вечерами, разговаривал о народных преданиях, сказках, выманивал песни, сам напевая некоторые из них и расспрашивая их, знают ли они ту или другую песню. При тусклом мерцании «олейного каганца» или при гаснувших постоянно лучинах, которыми светил какой-нибудь Ивась, я с жадностью записывал песни, замеченные в разговоре пословицы, присказки или необыкновенные изречения и фразы. Однажды я ночевал у крестьянина в Надютичах, селе, построенном над Днестром в таком низменном положении, что все постройки стоят на сваях и во время наводнения люди сообщаются друг с другом на лодках, как в Венеции, если позволительно сравнить малое с великим. Много песен я записал в приселце Витанью около Бороздович.
Наконец я подошел к Галичу. Я долго стоял над Днестром при заходе солнца и любовался торчащими на горе развалинами замка, предавался воспоминаниям о прежней славе столицы Ярослава Осмомысла, а паром между тем переправился на ту сторону города. К нему-то я не торопился, а пришлось бы ночевать в жидовской гостиннице. Под предлогом, что паром отплыл на противоположный берег, а до корчмы, стоящей на шляху, далеко возвращатись, я пошел по хатам искать ночлега. Зашел в одну хату: «У нас нема где, багато дітей»; в другой: «Моего мужа нема дома»; в третьей хозяйка ругнулась хорошим словцем: «Ой, я би ночувала якогось пройдисвгга, а до корчми на ночліг!» Я чуть было не решился пойти к жиду в корчму, но попробовал зайти еще в одну крошечную избушку. Добродушный хозяин принял меня на ночь, извиняясь однакож, что у него неудобно, тесно. Он был по ремеслу ткач, назывался Михайло Сегинь. Я с ним разговорился, познакомился, объяснился и начал свое дело. У него было два бойких мальчика, которые посещали нормальные классы городской школы в Галиче. Я упросил их петь русские песни, затем запела и сама хозяйка, и я записал в свою тетрадку с десяток песен. На другой день я побывал на развалинах замка, посидел там, помечтал, полюбовался прекрасным видом и пошел дальше в Станиславов, записывая все замечаемое мною по дороге. Я находил много нового в народном быту, обстановке, житьи и характере покутян.
...Слушая лекции богословских курсов, я продолжал мои библиотечные занятия, ежегодно делая этнографические экскурсии: избороздил всю русскую Галичину в разных направлениях вдоль и поперек, собирая песни, пословицы и пр. Вагилевич принят был на богословский курс в семинарию. Я, будучи экстерном, заходил иногда в господу бойков, продающих во Львове каштаны, орехи и брынзу, выманивал у них песни и записал несколько десятков колядок, которые напечатаны в II томе моего сборника, изд. в Москве 1878г. Во время рождества я призывал в семинарию бойков, где они колядовали в комнате Вагилевича и у бывшего тогда префекта Михаила Малиновского, который относился с особым сочувствием к нашей русско-литературной деятельности. В 1839 году я получил у него даже квартиру и стол.
По окончании богословия с хорошим успехом я, по обыкновению, отправился к Верещинскому в Коломыю. На тот раз он заявил охоту поехать в Карпатские горы и взобратись на высочайшую ее точку, славимую в песнях Черногору. Я с охотою присоединился к его желанию; после к нам пристал еще викарный ксендз Форманиош, поляк венгерского происхождения. Мы поехали сначала в бричке в горы, а после из Жабья верхами на лошадях. На самой вершине Черногоры мы распрощались: мои спутники возвратились с провожатыми назад, а я одинешенек пошел по безлюдным Карпатским лесам в намерении посетить северовосточный уголок Венгрии, тую terram incognitam Шафарика. Паспорта у меня не было, но я запасся цертификатом от ректора семинарии, который он выдавал кончившим богословам, где было сказано, что начальство просит все гражданские и военные власти о свободном проезде такому-то богослову, разъезжающему по своим семейным делам. С тем цертификатом прошел я всю северо-восточную Угорщину. Я описал свое путешествие по Галицкой и Угорской Руси, и так как негде было напечатать оное по-русски, а к польским журналам мое путешествие не подходило, то я сообщил их другу моему чеху Владиславу Запу, я помог ему перевести, и то путешествие было напечатано в 1842 году в «Часописи чешского музея», откуда в извлечениях напечатано по-немецки в «Ausland», а по-польски и по-русски в издаваемом в Варшаве журнале П. Дубровского «Денница».
...После М.П. Погодина посетил г. Львов (в г. 1840) ученый проф. Измаил Иванович Срезневский, который, обогащенный сведениями, возвращался из своего путешествия по славянским землям на кафедру в Харьковском университете. Еще в Вене, узнав у моего брата Ивана о моей деятельности, а в Праге слыша обо мне от Шафарика и Ганки, он читал мои письма о Галицкой и Угорской Руси. Срезневский был весьма сердечен и дружелюбен со мною; из его разговоров я многому научился и уяснил себе многие вопросы насчет состояния России, малороссийской словесности и вообще славянского дела. Я ему показал мой сборник народных песен, и он мне сказал, чтобы я старался препроводити его О. Бодянскому, а он найдет способ напечатать его.
Во время моего пребывания во Львове я помогал Владиславу Запу переводить «Колиевщизну и степи» Крашевского и «Тараса Бульбу» Гоголя, упражняясь таким образом на практике в чешском языке. Я перевел статью Коллара «О литературной взаимности славян» и написал краткую географию Галичины, но все то осталось в рукописи. Большею частью я любил просиживать у Верещинского в Коломне. У него я приготовил к печати сборник пословиц, списанных по-польски Илькевичем. Я пополнил их своим сборником, прибавил загадки и написал краткое предисловие; но боясь подписывати своего имени, я подписался неопределенно «Издатель». Брат мой Иван, державший в то время ригорозные экзамены на магистра хирургии, напечатал их в Вене. Сборник песен народных я тоже приготовил к печати в доме Верещинского, советуясь с ним о классификации собранного мною материала.
Когда я был в 1840 году во Львове, каноник Витошинский пригласил меня в Перемышль для устройства библиотеки и архивных бумаг, хранящихся при русской консистории. Епископ Иоанн Снегурский принял меня с таким благодушием, что просто обворожил меня. Первый раз в жизни я услышал, что епископская прислуга не говорит иначе, як по-русски, и сам епископ со всеми русскими говорит по-русски. Епископ дал мне особую квартиру в пресвитерии и стол с новопосвященными пресвитерами, но он любил часто приглашать меня к себе обедать и разговаривал весьма любезно. Я осмотрел библиотеку каноника Лавровского и епископа и привел акты в порядок. На прощанье я показал Снегурскому свой сборник песен. То был I том и половина II настоящего (из г. 1878) издания «Народных песен Галицкой и Угорской Руси». Снегурский поощрял меня в моем труде и обещал напечатать в своей типографии. Я заметил ему на то, что в ней нет гражданского шрифта, а только кириллица; он улыбнулся и сказал, что то все ровно, лишь бы я получил разрешение цензуры. Затем он вынул из столика 50 гульденов и сказал: «Вот вам на расходы приготовления к печати рукописи». То был мой первый гонорар за литературные труды.
...Сказано: довольно слов, надо приступить к делу...
Пережитое и перестраданное. Записки Я.Ф. Головацкого. Литературный Сборник Галицко-Русской Матицы, Львов, 1885, Вып. 1 с.10-41; Вып. II-III, с. 127-140; 1886, Вып. I, с.88-100; Вып II, с.198-207
http://litopys.org.ua/zahpysm/zah15.htm
Галицко-Русская Матица (ГРМ) во Львове. Перечень
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_676.htm

Важнейшим трудом Я.Ф. Головацкого являются собранные им и затем изданные Московским Обществом Истории и Древностей Российских в четырех томах Народные песни Галицкой и Угорской Руси. По нашей просьбе, М.Н. Сперанский написал специально для настоящей книги следующий отзыв об этом труде: Романтическое увлечение своей народностью дало в результате для Я.Ф. Головацкого серьезное стремление к собиранию материалов для изучения этой народности, как в прошлом, так и в настоящем; его одинаково интересуют и старые письменные памятники Галицкой и Угорской Руси, и современный быт, и народное творчество в которых он видит переживания глубокой народной старины, готовой исчезнуть часто под влиянием новых условий жизни и соседней польской культуры. С 1834 года он становится собирателем и сам записывает народные песни и обычаи, и собирает по прежним не систематическим изданиям (напр., Вацлава Залеского и Максимовича) напечатанные галицкие и угорския песни, и добывает сделанный другими еще неизданные записи. Этот труд привел Якова Федоровича к ясному и весьма положительному выводу: русская народность в Галицкой и Угорской Руси, несмотря на тяжелые условия исторической жизни, в течение веков сохранила в изобилии свое духовное богатство, с несомненностью доказав свое близкое родство с остальною Русью, общность воззрений, обычаев и языка. Это превратило Якова Федоровича в этнографа-историка и в борца не только за свою народность и ее воскресение, но и в крупного ученого изследователя народности, дав ему почетное место среди русских ученых того же направления. В ряду трудов, доставивших Я.Ф. Головацкому почетное место в науке и составивших крупную его заслугу, как деятеля на пользу своей народности, на первом месте стоят „Народные песни Галицкой и Угорской Руси", четыре тома, изданные Московским Обществом Истории и Древностей Российских. Это, несомненно, самое крупное до настоящего времени собрание, объединившее почти весь до того времени существовавший материал, ценное также и потому, что им сохранены и такие песни, которые исчезают или уже изчезли под влиянием быстро сменяющихся условий жизни. Я.Ф. Головацкий отнесся к материалу строго критически; все пояснения, даваемые таким опытным этнографом, знатоком быта и истории, какой выработался из Якова Федоровича, сохраняют в значительной степени свое значение и до настоящего времени. Особенно важным в этом отношении представляется обширное введение, содержащее в себе этнографический, географический и исторический очерки Галицкой и Угорской Руси и статистическое описание приложенной карты русского населения Галичины, Буковины и северо-восточной Угрии; эта карта, тщательно составленная и проверенная на месте, вносила ряд исправлений в известную карту славянства П.И. Шафарика в его „Славянской Народописи"; из этих очерков Якова Федоровича наиболее важны - первый (географический)и четвертый (объяснения к карте), тогда как второй (политическое и экономическое положение) и третей (история) в значительной степени, конечно, уже устарели, как составленные в 1850-х годах. Труд Я. Ф. Головацкого важный для этнографа, историка литературы и историка, дает, однако, меньше для историка языка нашего времени: Яков Федорович, имея материал, разнообразный по времени и местностям, издавал его придавая ему однообразие с точки зрения языка, чем стер диалектические особенности своих записей, важные для историка русского языка при современном значении диалектологии в этом отношении.
Ф.Ф. Аристов. Карпато-русские писатели. Том первый. Исследование по неизданным источникам. В трех томах. Том первый. Москва 1916, 304с.
http://elib.npu.edu.ua/info/R7PQTirgQriXuO 8 Мб
http://bookre.org/reader?file=1337589 19мб
Русская тройца
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_450.htm
Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные Я.Ф. Головацким
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_449.htm
Ф.Ф. Аристов. Карпаты - общеславянская прародина
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_669.htm
КарпатоВедение
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_755.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001