Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Русская тройца
от 14.12.16
  
О памянте


З за ной горы, з за высокои, Гей, волы, гей! Видны ми выходят, трех братов родных

В Карпаты, в Карпаты, где спит Святогор, откуда виднеется русский простор - ДиМитрий Вергун

З за ной горы, з за высокои,
Гей, волы, гей!
Видны ми выходят, трех братов родных,
Едень братцейко, светле сонейко,
Другий братцейко, ясен месячок,
Третий братцейко, дробен дожджейко.
Месячок ся бере заморозити
Горы, долины и верховины,
Глубоке поточейки и бистры речейки;
Сонейко ся бере розморозити
Горы, долины и верховины,
Глубоке поточейки и быстры речейки;
Дожджичок ся бере зазеленети
Горы, долины и верховины.
Будь Богу хвала з нашого слова!
Богу на хвалу, ледём на славу!

...В 1831-32 г., кончив гимназию, я поступил на философический факультет Львовского университета и получил стипендию из религиозного фонда 80 гульд[енов] в год. Философы обыкновенно любили пользоваться университетской свободой и свысока посматривали на гимназистов. В коллегии вписывалось 200-300 студентов. Профессоры преподавали весь курс, не спрашивали никого, редко производили чтение каталога и то только, за неимением времени, наудачу две-три буквы алфавитного списка, когда замечали слишком пустые скамейки, так что можно было пропускать лекции или после отчитания каталога выйти из класса. Никто не мешал читать во время лекции какую угодно книгу. Я пользовался той свободой, читал книги, посещал библиотеки, но читал уже с большим разбором книги, касающиеся истории и языкознания, преимущественно русского и славянского. Не легко давалась мне та наука русского языка без руководителя. По собственному влечению я делал себе выписки и извлечения из всяких книг и изучал единственную находящуюся в унив[ерситетской] библиотеке немецко-русскую грамматику Гейма и переписал весь «Сборник малороссийских песен» Максимовича (с 1827г.), некоторые песни Кирши Даниловича (изд. 1818г.) из имевшихся в библиотеке Оссолинских экземпляров, прежде в черновую тетрадку, а потом дома переписывал начисто. Между тем мой сборник русско-народных песен постоянно увеличивался.
Слушатель второго года философии (физики) Маркиан Шашкевич, который, в свою очередь, занимался русским языком и историей Руси, заметил, в каком направлении я читаю книги и делаю эксцерпты (выписки); он сблизился со мною, прямодушно открыл свои думы, сказав, что он русин, и заявил решительно, что нам, молодым русинам, нужно соединиться в кружок, упражняться в славянском и русском языках, вводить в русских кругах разговорный русский язык, поднять дух народный, образовать народ и, противуборствуя полонизму, воскресить русскую письменность в Галичине. Я пришел в восторг от такого предложения, о котором я позволял себе только грустно желать.
Шашкевич познакомил меня с Иваном Вагилевичем, моим коллегою на первом году философии, и с тех пор мы стали сердечнейшими друзьями. Мы постоянно, встречаясь дома, в аудиториях, на прогулках, всюду мы втроем говорили, толковали, спорили, читали, критиковали, рассуждали о литературе, народности, истории, политике и пр., и почти всегда мы говорили по-русски, так что коллеги называли нас в насмешку «русская тройца». Из сбереженных грошей я покупал книжки преимущественно русские. Я купил во Львове польско-русскую грамматику Гродзицкого, «Лиру» Державина, изд[анную] в Вильне. Больше нельзя было найти во Львове, и я выписал «Историю» Бантыш-Каменского (три тома), Котляревского «Энеиду» - три книги, Кулжинского «Малорусская деревня» и др. При том я приобрел в польском переводе поэмы Пушкина, изд[анные] в Вильне, и «Историю России» Кайданова (два тома) за невозможностью получить в подлиннике.
Шашкевич, смелейший от нас всех на всякий подвиг, приобрел все больше сочувствующих нашим идеям. Мы условились, что всякий, приобретенный нами и вступающий в наш русский кружок, должен подать руку и заявить честным словом, что он обещает всю жизнь действовать в пользу народа и возрождения русской народной словесности. Чтобы освятить то обещание, мы приняли славянские имена: Шашкевич - Руслана, Вагилевич - Далибора, я - Ярослава. Затем явились Велимир - Лопатынский, Мирослав - Илькевич, Богдан - мой брат Иван, Ростислав - Бульвинский (умер); явились Всеволоды, Мстиславы, Володари и пр. Шашкевич пошел еще дальше: он составил альбум «Русская зоря», в котором записывались желающие со своими стишками или девизами, но не иначе, как русской скорописью на русском языке. Я вписался с другими при словах: „пізнай себе, буде з тебе». Шашкевич привел из песни Максимовича: «Світи, зоре, на все поле, закіль місяць зійде». Острожинский написал: «Час уже ляхам перестати, а нам, русинам, начинати». Вписались философы, и богословы: Покинский, Урицкий, Минчакевич, Кульчицкий, Охрымович, Гадзинский, Белинский и др.
В семинарии начались толки о русском народе, о его просвещении посредством народного языка. У нас, правда, не было ясного понятия и определенной программы, всякий понимал дело по-своему, но движение между молодым поколением было сильно. В то время Вацлав из Олеска (Залеский) напечатал свой сборник песен народных; мы гордились тем, что поляк ставил русские песни во много выше польских по поэтическому творчеству; но мы негодовали на то, что русские песни напечатаны вперемежку с польскими и что напечатаны польскими буквами. Нам хотелось бы иметь национальный сборник, вроде Максимовича (с 1827г.). Я со своей стороны величался тем, что в моем сборнике находится много истинно народных песен, которых нет ни у Максимовича, ни у Залеского. У нас зародилась мысль издать русский альманах под названием «Зоря», в котором были бы помещены народные песни, сочинения стихами и прозой, памятники прежней народной поэзии и переводы. Сказано: довольно слов, надобно приступать к делу. Начали сочинять статьи: Шашкевич написал на основании Бантыш-Каменского биографию Богдана Хмельницкого, сказку «Олена» и несколько стихотворений; Вагилевич: «Мадея» и «Жулина и Калину»; я сочинил «Два веночки» и выбрал песни из моего сборника, к которым Вагилевич взялся написать предисловие.
Насчет правописания происходили долгие споры. Я предлагал правописание Максимовича; мои сотоварищи требовали применения (по мнению Копитара и Гримма, самого логического) сербского правописания Вука Стефановича Караджича. Я отстаивал русскую азбуку и не допускал латинского j; наконец решили, выкинув ъ и ы, писать, как произносят, заменив o, е буквою i, ы - буквою и. Вагилевич, указывая на аналогию сербского языка, желал ввести для своих статей є вм[есто] я, и писать чєсть (часть), тєжко - тяжко; но мы не согласились, и часть, тяжко остались для всех однообразно; только в простонародных песнях оставили є.
Пока я приготавливал рукопись для цензуры, Шашкевич отнес в цензуру копию изображения Хмельницкого, срисованную одним семинаристом, объяснив цензору, что то ein verdienstvoller Mann und Feldherr (Заслужена людина i полководец - нем.), и в ту же минуту получил разрешение к печатанию. С рукописью дело пошло не так удачно. Так как, кроме церковных книг, разрешаемых епархиальной властью, с давних лет не печаталось ничего по-русски, то во Львове не было русского цензора, и рукопись послали в Ведень. Копитарь отказался дать свое мнение, заявляя, что он не понимает того языка (ruthenisch - рутенского), вследствие чего назначен был цензором профессор морального богословия в Львовском университете, д-р Венедикт Левицкий, человек благожелательный русскому делу, но со своими своеобразными воображениями.
Он порицал употребление устарелых церковнославянских форм, которые отстаивал Стефан Семаш (чиновник счетоводной канцелярии), но желал видеть язык книжный русский с тем, чтобы ввести некоторые потерянные формы, напр[имер], славянский звательный падеж и полные формы прилагательных: -ый, -ыя и (сред.) -ая. Нечего удивляться, что цензор с такими убеждениями не одобрил нашего радикального правописания и простонародного слога и языка, и написал на рукописи: «Non admittitur ad imprimendum» («Не дозволено до надрукування» - лат.). Наш кружок пал духом. Но дело тем не кончилось. Полиция обратила на нас внимание, и через несколько дней у Шашкевича на квартире сделали ревизию. Полицийные комиссары перерыли все его вещи, но не нашли ничего запрещенного. К счастью, его альбум «Зоря» была при нем в кармане, его же особы не трогали; а то, если б нашли список имен с девизами, немцы были бы уверены, что они открыли русский заговор, и Шашкевич по своей неосторожности погубил бы столько полной надежды молодежи. После ревизии Шашкевич бросил свою «Зорю» в нужник...
Пережитое и перестраданное. Записки Я.Ф. Головацкого (Воспоминание о Маркиане Шашкевиче и Иване Вагилевиче. Издание „Bенков" и „Zustande der Russinen" в 1846 и 1847. Литературный Сборник Галицко-Русской Матицы, Львов, 1885, с.10-41
http://litopys.org.ua/zahpysm/zah15.htm
Три студента богословского факультета Львовского университета, Маркиан Семенович Шашкевич, Иван Николаевич Вагилевич и Яков Федорович Головацкий, осознали себя сынами Руси и приняли древнеславянские имена: Руслан, Далибор и Ярослав. Они сказали во всеуслышание: как на небе Бог в Троице единой, так на земле Русь в троице единая: Великая, Малая и Белая Русь - одна Русская земля.
Троица студентов вышла из русских деревень Прикарпатья. Почувствовав русскую почву под своими ногами, энтузиасты твердо решили трудиться в пользу родного племени, оторванного от великого русского народа и изнывавшего в тяжелом ярме польской шляхты. Первый рукописный свой опыт они назвали Руси сын (Русин), затем Зоря, которая должна была рассеивать мрак над Галицкой Русью. Издание, однако, не осуществилось, ибо подверглось запрещению административным порядком в 1834 году. Всё же зачинщики не покорились и не сдались. Они придумали новое название: Русалка Днестровая. Это общий труд Шашкевича, Вагилевича и Головацкого.
Руслан предпослал альманаху трогательное предисловие: судилось нам быть последними. Он поместил несколько своих стихов рядом с переводами чешских и сербских народных песен, новеллу Олена и рецензию на Ruskoje wesile И. Лозинского, причем осудил латинский алфавит в русской письменности.
Далибор указал на значение русских народных песен и привел тексты колядок, гаивок, ладканий и думок из разных местностей Галицкой Руси, а также поместил две баллады, написанные им под влиянием романтической поэзии Адама Мицкевича.
Ярослав снабдил сборник своим оригинальным стихотворением и переводом двух народных сербских песен и опубликовал русские и славянские рукописи из архива Василианского монастыря во Львове. Благодаря его настойчивости и энергии первый галицко-русский альманах увидел свет в 1837 году в Будапеште, что и есть его особенной заслугой.
В.Р. Ваврик. Краткий очерк Галицко-Русской письменности
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_673.htm
Руська Троица - трое галицких будителей - Маркиян Шашкевич (1811-1843), Яков Головацкий (1814-1888) и Иван Вагилевич (1811-1866), оболганные советской и украинской пропагандой и превращенные из русских литераторов в украинских.
…Крайне показательна история литературной группы Руська троица, основанной тремя галицкими будителями - Маркияном Шашкевичем, Яковом Головацким и Иваном Вагилевичем. Они были слишком крупными деятелями галицко-русского возрождения, чтобы украинское мифотворчество могло пройти мимо. Так, в самом известном произведении, созданном кружком Русская троица - альманахе Русалка Днестровая, весь тираж которой, кстати, был запрещен и конфискован австрийской полицией - авторы пишут о своем русском народе - Нарід Руский, о его русской душе - душа руска, о прекрасном русском языке - руским язиком, да и землю-то свою родную авторы именуют не иначе, как Святая Русь.
Но с подачи советских и украинских ученых руские превращаются в украинские, а Русь - в Украину, и оказывается, что обозначенные деятели - это деятели украинского возрождения, что они внесли вклад в украинскую культуру, что они радели за украинскую землю, что они обогатили украинский язык и пр. И делается это методом обычного шулерского подлога, заменяя термины русский, руский, руський на украинский. Так Головацкого, Шашкевича и Вагилевича записали в украинские националисты. Поистине, такие тенденциозные трактовки и откровенное жульничество лишь обличает скудность украинского мифа на своих героев, побуждая записывать в их число людей, чья деятельность шла в совершенно ином русле.
Но кому как не самим галицким русинам знать, кто они: русские или украинцы? Вот что пишет Яков Головацкий в своих воспоминаниях: Маркиан Шашкевич сблизился со мною, прямодушно открыл свои думы, сказав, что он Русин и заявил решительно, что нам молодым Русинам нужно соединитись в кружок, упражнятись в славянском и русском языках, вводити в русских кругах розговорный русский язык, подняти дух народный, образовати народ и, противоборствуя полонизму, воскресити русскую письменность в Галичине…В семинарии, - пишет далее Головацкий, - начинались толки о русском народе, о его просвещении посредством народного языка. У нас, правда, не было ясного понятия и определенной программы; каждый понимал дело по-своему, но движение между молодым поколением было сильно…
В 1834 году Шашкевич написал биографию Богдана Хмельницкого, но бдительная австрийская цензура не допустила её к публикации, а после обыска в своей квартире Шашкевичу и вовсе пришлось рукопись уничтожить от греха подальше. Но не только рукописи русофилов подвергались запрету: так, в 1822 году австрийской администрацией и вовсе был запрещен ввоз русских книг...
Константин Семенов. Галицкая Русь: как украинцы уничтожили русскую Галичину
http://www.nashgorod.ru/users/161372/blog/6068/
Пережитое и перестраданное. Записки Я.Ф. Головацкого
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_451.htm
Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные Я.Ф. Головацким
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_449.htm
Ф.Ф. Аристов. Карпаты - общеславянская прародина
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_669.htm
КарпатоВедение
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_755.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001