Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Славянский сборник
от 18.11.16
  
О памянте


По самолюбию людскому нельзя ожидать, чтобы наши племена добровольно решились на этот объединительный шаг, и при нынешнем чужеземном господстве никаким образом нельзя провести эти меры. Это великое дело решится к благу славянства только под напором важных политических событий. Между тем полезно пока возбуждать этот вопрос, говорить об этом предмете и подготовлять к тому умы


В Карпаты, в Карпаты, где спит Святогор, откуда виднеется русский простор - ДиМитрий Вергун

Славянский сборник. Т.2. СПб., 1877 В 1875 году С.-Петербургский Отдел Славянского Благотворительного Комитета, преобразованный, 12-го апреля нынешнего года, в С.-Петербургское Славянское Благотворительное Общество, предпринял издание «Славянского Сборника», с целью - «способствовать изучению нравственной, умственной, художественной жизни родственных нам Славян». В пределах этой задачи, настоящий II том «Славянского Сборника» продолжает служить ознакомлению Русского общества с современным бытом Славянских племен. Значительная часть предлагаемая тома посвящена изучению Славян при-Дунайских, которые в настоящее время приковывают к себе внимание всего просвещенного мира…


Из продолженных в II томе статей I тома, напечатаны:
а) «Карпатская Русь» Я.Ф. Головацкого, с картою его же, под названием: «Этнографическая карта Русского народонаселения в Галичине, северовосточной Угрии и Буковине» и
б) О. Пича «Очерк политической и литературной истории Словаков», в которой автор описывает интереснейшую эпоху в новейшей истории западных Славян - их национальное движение в 40-50 годах, положившее начало их политическому возрождению, и передает биографические сведения о многих тогдашних Славянских деятелях (Штур, Гурбан, Годжа, Халупка, Краль, Сладкович, Гаттала, Колар).
Общим вопросам Славянской науки посвящены в «Сборнике» три статьи:
а) По тесной связи Славянской истории с Византийскою, статья нашего известного византиста, проф. В.Г. Васильевского: «Из истории Византии в ХIIв. (союз двух империй в 1148-1155г.);
б) «О литературном единстве народов Славянского племени» - статья проф. А.С. Будиловича, разсматривающего вопрос, давно возбужденный в Славянской литературе и имеющий живой современный интерес и великое значение для будущности Славянскаго просвещения, и
в) «Несколько замечаний об изучении Славянского мира» - того же автора, указывающего в ней точку зрения на славянство и взаимные отношения племен, в него входящих...

О литературном единстве народов славянского племени (Речь, читанная А.С. Будиловичем в торжественном заседании Петербургского Отдела Славянского Благотворительного Комитета, 11 мая 1875 года)
Мысль о духовном единстве народов славянского племени, как отражения в результате их родства физического, возникла не со вчерашнего дня. Она имеет уже за собою тысячелетние предания. Первыми ее апостолами были св. Кирилл Философ и его брат св. Мефодий. Внешней формой выражения этой гениальной их мысли было единство литературного языка для всех славянских народностей.
Тем-то, главным образом, и отличалась христианская проповедь солунских братьев от проповеди многочисленных других миссионеров, что вместе с Евангелием они принесли славянам и другой великий дар - народный литературный язык, и притом язык столь совершенный по своим формам, столь богатый по лексикальному содержанию и столь доступный пониманию и чувству всех ветвей славянского племени, что без борьбы и без сопротивления он сразу занял почетное положение всеславянского литературного языка. Родившись в Подбалканье, он распространился за Карпаты и под Альпами и господствовал одно время в богослужении и письменности у всех принявших христианство славян, от Вислы и Лабы до Дрина и Марицы, Днепра и Волхова.
Что же сталось потом с гениальной мыслью апостолов славянства о возможности и необходимости литературного единства народов славянского племени? Какая судьба постигла потом этот первый всеславянский язык?
Некоторые думают, что погибли уже безвозвратно и та мысль, и тот язык; но более внимательное изучение нашего прошлого и настоящего может привести к убеждению, что, напротив, брошенное тогда семя не пропало, выраженная мысль не исчезла, раз уже созданный всеславянский язык никогда не умирал и существует до настоящего времени, хотя и не всеми узнаваемый и признаваемый. Многие не узнают старого всеславянского языка в новом его виде, потому что люди часто смешивают форму с содержанием, существенное со второстепенным, не узнают в старике прежнего юношу, а в сыне не хотят признать родовых черт и родовых прав отца.
Всеславянский язык не умер, а лишь изменился от времени и разных влияний. Он стал стар и дряхл, хотя и в старости не потерял своего прежнего величия. Но рядом с ним - его первородный сын, преемник его силы и славы, наследник его царственных прав.
В самом деле, нетрудно доказать, что из всех существующих теперь славянских литературных языков лишь один русский развивался на почве старо- или церковнославянского языка, наследовал все его предания, а с тем имеет и все его права.
Долгое время наречия болгарское и сербское тоже развивались под влиянием этого литературного старейшины славян. Но потом они порвали эти вековые связи и «пошли в страну далече». Один русский народ остался верным хранителем преданий славянского прошлого в области не только церковной, но и литературной, и тем стяжал своему литературному языку историческое право на звание всеславянского.
Какое же положение по отношению к языку всеславянскому древнему и его наследнику - новому - занимали и занимают другие, так называемые литературные, славянские языки? Раз потеряв живую связь с литературным центром славянства, они уже были не в состоянии собраться все воедино и выработать из своей среды новый общий литературный орган. По необходимости они должны были обращаться к чужим литературным языкам - латинскому, немецкому, итальянскому, даже мадьярскому и приносить лучшие свои силы в жертву чужим литературам и народам. По временам то один, то другой из этих провинциальных литературных славянских языков достигал известной силы и распространенности, но никогда они не могли обеспечить за собой ни раз занятой территории, ни непрерывности своего развития. Так, например, в XV и XVI столетиях языки сербо-далматинский, чешский и польский поднялись довольно высоко, но в XVII и XVIII столетиях пали с этой высоты и до сих пор не успели уже до нее опять подняться. С другой стороны, число этих литературных языков все больше размножалось. От чешского отделился и образовал отдельную «литературу» «язык» угрословенский, или словацкий, от верхнелужицкого откололся нижнелужицкий, от польского - кашубский. Таким образом, в настоящую пору существует рядом с языком всеславянским, или русским, еще девять (тоже называемых литературными) славянских языков, из которых самый обширный, польский, имеет за собою народонаселения до 9 миллионов, то есть менее шестой доли против численной силы языка русского (свыше 61 миллиона, не считая 10-15 миллионов инородцев, употребляющих в литературе русский язык). Из всех других «литературных славянских языков» ни один не представляет за собою и 6 миллионов населения. Например, сербохорватский язык имеет населения в круглых числах 5 910 000; болгарский - 5 128 000; чешский - 4 851 000; словацкий - 2 223 000; словенский - 1 287 000; кашубский - 111 000; язык верхнелужицких сербов - 96 000; язык нижнелужицких сербов - 40 000 (Статистические таблицы распределения славян. Изд. СПб. отд. Славянского благотворительного комитета. СПб., 1875).
Таким образом, совокупная сила всех этих девяти «литературных языков» не достигает и 30 миллионов населения, то есть такой цифры, которая может считаться в наше время едва достаточной для достойного поддержания одного, и притом не первостепенного, литературного языка, каков, например, итальянский, тогда как численная сила языков мировых, каковы французский, немецкий, английский, русский, значительно превосходит эту цифру. Относительная сила исчисленных девяти славянских quasi-литературных языков представится в еще более невыгодном свете, если припомнить, что значительная часть интеллигенции тех народностей пишет, учит, судит и управляет на чужих языках - немецком, итальянском, мадьярском, турецком, румынском, греческом и т.д.
Спрашиваем теперь: может ли удержаться в будущем подобное дробление языков и литератур славянских, а если не может, то какой возможен выход из этого положения?
Нет никакого сомнения, что современное положение и отношения славянских мелких литературных языков не могут упрочиться на более или менее продолжительное время. Все живое должно жить, то есть изменяться, применяясь к новым обстоятельствам. Борьба тут предстоит двоякая: внешняя - с языками инородными, и внутренняя - с языками и наречиями родственными. О конечном исходе этой двойной борьбы не может быть сомнения, если вспомнить уроки прошлого и всмотреться в настоящее. Если бы даже на месте девяти западнославянских языков воцарился какой-нибудь один из них и тем нравственно связал бы силы тех народностей, то и тогда борьба с тремя большими соседними языками - немецким, итальянским и русским была бы довольно затруднительна и опасна. Но при настоящем раздроблении этих языков в литературе борьба становится не то что опасной, а просто безнадежной.
Победа сил больших над малыми облегчится в данном случае еще и тем, что между последними нет и быть не может единения. Рядом с борьбой внешней и, может быть, еще с бОльшим ожесточением совершается там борьба внутренняя: наречий сербского с болгарским, угрословенского с чешским, польского с русским и т.д. При подобных отношениях можно быть уверенным, что дробление славянских наречий еще не закончилось, а будет продолжаться: наречие македонское неохотно подчиняется болгарскому и может от него отколоться: загребские кайкавцы все чаще начинают заговаривать против сербской штокавщины, словенские доленцы и штаерцы неохотно переносят литературную гегемонию горенцев; на почве угрословенского наречия столько есть различий диалектических, ступеней, сближающих это наречие то с чешским, то с польским, то с русским, что нет ничего невозможного в возобновлении тех споров между говорами, которые с конце прошлого века велись тут за преобладание в литературе. Нет ничего невозможного и в том, что при некоторых усилиях врагов славянства наречие моравское отделилось бы от чешского, а мазовецкое от малопольского, как это случилось уже с лужичанами и кашубами. Тогда вместо одной оказалось бы уже две дюжины славянских литературных языков, с которыми справиться, конечно, было бы вдвое легче, хотя и с теперешними борьба не была бы особенно продолжительна и упорна. Если можно гадать о будущем по прошедшему, то нетрудно предвидеть, что первыми пали бы в этой борьбе наречия западнославянские: серболужицкие, кашубское, чешское, польское, угрословенское, а затем уже очередь дошла бы и до наречий славянского юга: хорутано-словенского, сербохорватского, македоно-болгарского.
Что касается языка русского, то его будущность достаточно обеспечена уже и теперь многочисленностью населения, обширностью территории, силой русского государства, наконец, тысячелетней давностью нашего литературного языка, наследника благословений апостолов славянства.
Итак, русский язык по своей истории, по своему характеру и положению имеет мало общего со всеми другими литературными языками славян. Эти должны еще бороться за свое признание, должны бояться за свое существование; язык же русский и в теперешнем своем положении не боится уже никакой борьбы, никаких случайностей. По своей силе внутренней и внешней он вровень всякому другому мировому литературному языку. Вопрос литературного единения славян есть для него вопрос, пожалуй, силы и развития, но не существования. Правда, что литературный язык 90 миллионов славян был бы еще могущественнее, еще непобедимее, но и 60 миллионов молодого, смелого, духовно сплоченного и даровитого народа уже достаточны для обеспечения своему языку роли языка всемирного.
При всей разрозненности славян и страшной ревнивости к своей отдельности и независимости даже в самых мелких народных группах, все-таки не скрылось от сознания лучших их умов, что единственным условием спасения малых славянских партий остается их соединение в большие литературные группы, собрание сил, общность действий в духовно-нравственном мире. К этому всегда стремился, хотя и бессознательно, и сам народ, стараясь расширить свой язык на возможно бОльшее число соседей и соплеменников. Иногда это и удавалось разным наречиям, например чешскому в XV, а польскому в XVI веке, из которых первый распространялся было по Силезии, Лужицам, Северной Угорщине а второй - по значительной части Литвы и Западной Руси.
Сознание славянами своей слабости и необходимости литературного единения с соплеменниками довольно ясно выражается и в наши дни, и выражается не на словах только, но и на деле - например, в усилиях, какие употребляет Сербия для распространения своего языка между болгарами, а Польша - в Галиции между русскими. Чехи до сих пор не могут примириться с фактом, что словаки отвергли у себя гегемонию чешского языка и возвели в литературный орган свой собственный диалект. Еще живее и энергичнее выражается потребность литературного единения с соседями у мадьяр - народа, по происхождению не славянского, но связанного со славянством всем своим прошлым, быть может, и будущим. Мадьяры являются большими поборниками мысли о необходимости одного литературного и административного языка во всей долине Среднего Дуная. Мысль эта, в сущности, очень верна и плодотворна: ошибка заключается лишь в том, что мадьяры не угадали, какой из живых языков имеет шансы объединить собою разноязычное население Среднего Дуная. Если бы они основательнее углубились в этнографическую статистику того края, то нетрудно было бы убедиться в том, что не мадьярский, а славянский язык должен господствовать в международных отношениях Угорщины, и притом не какой-нибудь из славянских диалектов, а всеславянский дипломатический и общелитературный язык.
Таким образом, в жизни почти всегда и везде чувствовалась беспомощность славян, литературно разрозненных, и существовали попытки к собранию мелких народностей в большие литературные группы. Но эти попытки обыкновенно не удавались - главным образом по отсутствию в среде тех народностей центра, достаточно сильного и равно возвышенного над всеми своими соперниками.
Некоторые предполагали, что возможно привести все современное разнообразие литературных органов славянства к четырем главным типам: сербскому, чешскому, польскому и русскому. При этом имелось в виду, что сербский язык восторжествует над всеми остальными южными, то есть над болгарским и хорутанским, а чешский с польским вытеснят все другие западнославянские, то есть чешский воссоединит с собою угрословенский и серболужицкие, а польский - кашубский. Прошло 40 лет с тех пор, как была формулирована Колларом в его блистательной статье «О литературной взаимности славян» мысль о четырех главных славянских наречиях, а между тем неглавные не только не признали этого четырехглавого идола, но даже относятся к нему довольно иронически, восклицая: «Выдыбай Боже!» С другой стороны, между народностями привилегированными, или главными, по-прежнему по пальцам можно перечесть интеллигентных людей, которые, даже усвоив себе взгляды Коллара о литературной взаимности славян, овладели бы, хоть в некоторой степени, не то что четырьмя, а по крайности двумя славянскими наречиями. Опыт двух славянских съездов, Пражского 1848 года и Московского 1867 года, доказал, что славяне лишь одни тосты могут провозглашать каждый на своем языке, не рискуя вызвать странных недоразумений; при взаимном же обсуждении вопросов, хоть несколько серьезных, они должны были уже прибегать к посредству чужих языков - французского или, в особенности, немецкого. Да это иначе и быть не может. Серьезный разговор не может вестись намеками. Он требует определенных терминов, формул, следовательно, одного определенного языка. Сам Коллар сознает, что история знает лишь один пример подобной, проектированной им для славян, формы литературной взаимности - это Древняя Греция до утверждения в ней общего языка: кини (* *****, то есть *****). Но уже самый тот факт, что с бОльшим развитием жизни политической, общественной, торговой и литературной греческие диалекты постепенно были забыты и сменились этим общим языком кини, на котором писал Аристотель, управлял Александр Македонский и проповедовалось Евангелие, - уже этот факт уничтожает силу этого единственного претендента для теории Коллара и очень многих его последователей между чехами, сербами и отчасти поляками. Впрочем, нельзя и предположить, чтобы Греция, развитие которой шло так правильно, составляла в этом отношении какое-нибудь исключение в истории; напротив, при более внимательном сравнении окажется полное сходство в развитии литературного языка общегреческого с общеитальянским, общенемецким, общефранцузским, общеанглийским и т.д. Все эти народности пережили период литературной разрозненности прежде, чем успели достичь литературного единства. Аристотель совершенно подходит под аналогию Данте и Лютера в истории развития литературных языков итальянского и немецкого. Всюду разрозненность предшествовала объединению. Это закон исторического развития народов, которому волею или неволею должны подчиниться и славяне; кто же вступит в борьбу с необходимым, тот скорее сам погибнет, чем победит роковое жизни.
Сознание этой нужды не только во взаимности, но и в литературном единении славян появлялось по временам и между славянами. Св. Кирилл и Мефодий дали даже выражение этому сознанию, осуществили идею литературного единства славянского племени; но, как мы видели, идея эта отдалилась впоследствии от сознания многих, и целые века блужданий по распутьям истории нужны были для того, чтобы она снова была постигнута, разработана и осуществлена.
Первым по времени воскресителем этой идеи на славянском Западе был хорватский католический священник Юрий Крижанич, пришедший в Россию проповедовать панславянам, сосланный потом в Сибирь и Тобольск, написавший (в 1666 году) грамматику сочиненного им всеславянского языка. Сочинил же он этот язык из комбинации слов и форм языков русского и хорватского. Но эта грамматика до последнего времени оставалась в рукописи и не имела никакого влияния на последовавшие поколения. Лет 160 спустя подобная же идея возродилась, без сомнения - совершенно независимо, в голове словацкого ученого Геркеля (Herkel erkel erkel ) и изложена в грамматике же всеславянского языка (издана в 1826 году в Пеште), сочиненного им на основе родного ему наречия угрословенского. Третий подобный опыт искусственного образования всеславянского языка был предпринят в недавнее время словенцем Матием Маяром. Он не только издал грамматику предположенного им нового языка (в 1863 году), но даже пытался распространить его путем издания газеты на этом языке (в Целовпе: «Славянин»). Основой всеславянского языка у него является наречие хорутано-словенское, расширенное словами и формами из многих других славянских наречий.
Но все эти попытки создать новый литературный язык прошли бесследно в сознании тех поколений, при которых они были произведены. Пророки остались без последователей. И мы, потомки тех поколений, можем хвалить патриотизм и славянское чувство этих пророков, но не можем не сожалеть о труде, бесплодно потраченном на невозможную подделку под произведения природы, произведения столь сложные и высокие, как язык. И в данном случае опыт всемирной истории может научить, что литературные языки не сочиняются грамматистами, а создаются народами, и создаются не путем искусственного подбора элементов разных диалектов, а путем победы одного из них над другими в борьбе за существование. Так, язык Лациума и города Рима восторжествовал некогда над всеми другими диалектами древней Италии, а наречие тосканское - над диалектами Италии новой; так, наречие Ильдефранса и Парижа воцарилось на литературном престоле Франции, а наречие саксонское - в Германии. Так и старый всеславянский язык был наречием определенной местности (вероятно, Македонии), прежде чем покорил себе все другие славянские наречия. С течением времени литературный язык, конечно, принимает в себя много элементов из всех других наречий, для которых он стал общим органом; но это не мешает утверждать, что всякий литературный язык был прежде диалектом определенной местности и ни один не возник чисто теоретически, из головы какого-нибудь грамматиста. Итак, оставим в стороне мысль о сочинении нового всеславянского языка и обратимся к мнениям и попыткам возвести в это звание один из существующих теперь живых славянских языков.
Между западными славянскими учеными всех ранее высказал эту мысль великий лексикограф Чехии Иосиф Юнгман. В изданных недавно его записках (Часопись Чешского Музея. 1871, н.3), относимых к 1845 году, есть целая статейка: «О всеславянском литературном языке». Тут он говорит: «Старшие соседи наши - немцы могли бы служить нам примером в важнейших предметах народности, в науках и искусствах. Основы обеих народностей (немецкой и славянской) чрезвычайно сходны. Северо-западная ветвь народа немецкого столь же отлична от юго-восточной, как ветвь славян северо-восточная - от западной. Но с какою разницею? У тех (немцев) одно наречие верхнесаксонское господствует, как литературный язык, во всех частях их земли, хотя другие наречия доныне имеют свое употребление в жизни между народом. Немец благоразумно рассуждает: Если я вижу по-саксонски, все же я пишу по-немецки; говорю же дома как желаю и как знаю. Не так рассуждает славянин. Поляк говорит: Если я стану писать по-русски, то перестану быть поляком - и так каждый держится своего. У немцев различие вероисповедное нисколько не мешает единству языка и литературы; у славян же разность веры создает непроходимые границы между родными братьями. Немцы, имея одну латинскую азбуку, хотя и очень недостаточную для их языка и очень несовершенную, стремясь к единству, успокаиваются на ней и не выделывают из нее разных диковинок. Славяне же, разделенные на две большие части и азбукой то греческой, то латинской, имея вдобавок различное правописание, как, например, русское и сербское, польское и чешское и т.д., постоянно идут врозь, чуждаются друг друга».
«Несколько пробужденная в Новейшее время взаимность славянских литератур есть лишь слабое и очень бледное отражение единства немецкого. Во сколько было бы лучше по примеру немцев употреблять как литературный язык какое-нибудь одно наречие, которое другими наречиями обогащалось и облагораживалось бы вечно и безмерно!
Такова была мысль и желание, высказанные мною еще в предисловии к первому изданию Потерянного рая…
Я думаю, что если у немцев при единстве литературы и письменного языка могли сохраниться особые правительства в отдельных частях, как, например, прусское, австрийское, баварское, виртенбургское и т.п., отчего бы и у славян, при употреблении одного литературного языка, не могли сохраняться рядом различные политические группы: русских, сербов, славян прусских, турецких и т.д.? Пугало панславизма, которого боятся или притворяются, будто боятся, наши неприятели, есть измышление своекорыстия и ненависти, и притом ненависти неразумной и слепой, которая восторгается своим пангерманизмом, а нам не желает чего-нибудь лишь несколько это напоминающего, и притом не стыдится публично разглашать свой злой умысел - держать нас в вечном разделении и порабощении».
«Я - искренний и любящий свою народность чех, но я готов и чешский язык принести в жертву всеславянскому литературному языку, убежденный, что мы при употреблении того либо другого из славянских наречий все-таки останемся славянами. О, если бы люди влиятельные примирились с этой мыслью и пожелали нам того, к чему мы призваны самою природою!»
Всем славянским сепаратистам нужно почаще прочитывать эти золотые строки, вышедшие из-под пера одного из великих деятелей славянской науки. Если соглашался пожертвовать чешским языком в пользу всеславянского сам Юнгман, возродитель и законодатель этого самого чешского языка, исследованию и обработке которого он посвятил всю свою трудовую жизнь, то какое же имеют право ставить выше славянства этот самый чешский язык те, которые не сделали для него и тысячной доли того, что сделал для него Юнгман?
Но возникает вопрос: какое же из славянских наречий имел в виду Юнгман, как достойное роли литературного всеславянского языка? Едва ли мы ошибемся, предположив, что он при этом имел в виду язык русский, который он косвенно советовал принять и полякам, но обстоятельства не позволили ему сказать это во всеуслышание. В Австрии такая мысль считалась бы чуть не государственной изменой. Одного подозрения в этом было достаточно для того, чтобы предать этого же Юнгмана надзору тайной полиции, который из-за вышеупомянутого предисловия к его переводу «Потерянного рая» тяготел над ним в продолжение нескольких лет.
Приводим это знаменитое место по цитате из сочинения Зеленого «Живот Иосифа Юнгмана» (Прага, 1873, с.45-46). «Не требуй, любезный патриот, чтобы возвышенная поэма была опозорена обыденным языком; как славянин, привыкай лучше к хорошей славянщине (в языке), и с людьми рассудительными разделяй стремление, чтобы и мы, чехи, постепенно шли навстречу всеобщему литературному славянскому языку». Эти строки писаны в 1810 году.
Вот, между прочим, главная причина и того, что мы не знаем положительных отзывов об этом предмете ни Ганки, ни Челяковского, ни Ербена, хотя не сомневаемся, что они довольно ясно должны были сознавать потребности времени, направление славянской истории и жизни в этом отношении. Быть может, в оставленных ими записках найдется со временем несколько откровенных по этому предмету излияний, как это случилось с Юнгманом. Что вопрос этот давно уже занимал лучшие умы западного славянства, видно, между прочим, из напечатанного недавно в «Часописи Чешского музея» (1874 год) письма Шафарика к Коллару [1марта 1826 года], где читаем: «Не пером уже, а мечом разрешится вопрос о том, которое из славянских наречий и азбук будет всеславянским; потоки крови выроют черты букв там, где их наиболее потечет; там-то и возникнут язык и азбука всеславянские».
Если вопрос этот кладется на острие меча, то и тогда он не представляется очень трудным к разрешению…Но думаем, что Шафарик разумел тут меч не в физическом лишь, но и в нравственном смысле, и в этом отношении он был совершенно прав. Да, мечом, то есть борьбой, решится этот вопрос; победить же может тут, как и всюду, лишь сила, и притом сила сознательная, самообладающая и великодушная, сила разрушительная в рядах вражеских, но зиждущая в своем или в примирившемся с нею.
Никто из приверженцев мысли о славянском единстве в области литературной не формулировал ее столь ясно и определенно, как знаменитый словацкий патриот и писатель Людовит Штур. В его посмертном сочинении «Славянство и мир будущего: послание славянам с берегов Дуная» мы читаем следующее: «Славяне должны приготовляться к единству литературного языка, ибо кто не видит, что множество литератур препятствует взаимному пониманию, развитию духа и общей согласной деятельности? У славян много разных литератур, но по своей малости они не могут отвечать великим требованиям человеческого развития, особенно когда славяне все более и более будут выступать на всемирно-историческое поприще. В сравнении с западными литературами - немецкой, французской, английской - все эти литературы, за исключением значительнейшей из них - русской, малы и слишком недостаточны, не исключая и чешской. Пока они будут так раздроблены, им решительно невозможно произвести что-нибудь замечательное. Какое поощрение для духа, какие средства, какое действие могут иметь эти отдельные литературы со своею маленькою областью и далеко ли в состоянии они двинуть человеческое развитие?
Литературная взаимность славян похвальна и достойна всякого уважения, но это слабая помощь в нужде, и никогда она не может глубоко проникнуть в жизнь всех племен.
Славяне имеют все основания обратиться к одной литературе, и к тому их обязывают общечеловеческие, политические и исторические соображения.
О выборе этой литературы не может быть никакого спора, если не хотят переливать из пустого в порожнее. За исключением русской, все славянские литературы ограничены небольшими племенами и, следовательно, небольшими областями. Таким образом, при вопросе об общеславянском литературном языке может быть выбор только между древнеславянским и русским языком. Но древнеславянский язык уже вышел из общежития, почти мертвый, лишен гибкости и увлекательности живого языка, а мы нуждаемся в живом слове. Итак, остается только русский язык, как исключительно на то способный, ибо это язык величайшего, единственно самобытного и на обширном пространстве земли господствующего славянского племени, которому уже и без того по праву принадлежит главенство в нашей племенной семье. Сверх того, из всех славянских языков это самый богатый, сильный и полнозвучный, запечатленный могуществом; сербский язык по этим качествам занимает вторую за ним ступень.
Этим мы не хотим, однако, сказать, что по принятии славянского общелитературного языка уже ничего не надобно писать на отдельных наречиях и преимущественно, например, поэтических произведений. Но нам не надобно только оставаться при отдельных наших словесностях. Что может, например, представить датская литература сравнительно с немецкой?
Русская литература и потому еще заслуживает предпочтения для принятия за общеславянскую, что ее азбука вполне и без всяких затруднений передает на письме славянские звуки, тогда как, напротив, другие славянские литературы, за исключением сербской, с трудом пользуются латинской азбукой.
По самолюбию людскому нельзя ожидать, чтобы наши племена добровольно решились на этот объединительный шаг, и при нынешнем чужеземном господстве никаким образом нельзя провести эти меры. Это великое дело решится к благу славянства только под напором важных политических событий. Между тем полезно пока возбуждать этот вопрос, говорить об этом предмете и подготовлять к тому умы» ( http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_233.htm ).
В этих словах Штура, составляющих и его духовное завещание, так полно и ясно выражена мысль о необходимости литературного единения славян, как она никем до него не высказывалась со времен Кирилла и Мефодия. Хвала тебе, славный их ученик! Удивительно! Австрийский подданный, протестант, основатель угрословенского языка, Штур между тем ратует за Россию, православие и русский литературный язык! Он умер преждевременно, бедный и полузабытый, не дождавшись совершения своих гениальных предчувствий; но имя его останется навеки связано с идеей всеславянства!
Какие же возражения противопоставляются в данном случае Юнгману и Штуру? Послушаем мнение чешского историографа, а отчасти и политического вождя Франца Палацкого.
«Все мы, славяне, - говорит он, - тем охотнее будем учиться русскому языку, чем более поучительного и утешительного будет нам представлять русская литература; но языка этого мы никогда не покинем и не пренебрежем своим собственным языком и литературою. Сны об образовании и распространении одного языка всеславянского - суть сны и ничего более.
При всей неотрицаемости факта мировой централизации все-таки едва ли Божеское Провидение стремится к тому, чтобы людское поколение погибло в однообразии» (Послесловие к его «Радгосту» (Прага, 1872, с.54).
Итак, Палацкий считает существование диалектов абсолютно несовместимым с существованием рядом с ними одного литературного языка. Отчего же, однако, Юнгман и Штур не отрицали возможности подобной совместимости существования языков с диалектами? Отчего диалекты языка немецкого также отличны друг от друга теперь, как во дни Лютера, а итальянские остаются раздельными, как и при Данте, несмотря на строгую и продолжительную литературную централизацию немецкого и итальянского народов? Отчего, например, угрословенские диалекты не погибли во время двухвекового господства над ними литературного языка чешского? Почему в области языка польского говоры, например кашубский и мазовецкий, не только не подавлены многовековым над ними господством говора малопольского (как литературного языка всей Польши), но даже распространились и теперь распространяются на его счет, как это можно доказать о говоре мазовецком!
А между тем когда, например, Штур (а равно его ученики и единомышленники) говорит о языке всеславянском, то он сейчас же оговаривает: «Этим мы не хотим сказать, что по принятии славянского общелитературного языка уже ничего не надобно писать на отдельных наречиях, и преимущественно, например, поэтических произведений». Следовательно, литературного объединения славянства возможно достичь и с сохранением прав частных наречий в поэзии, школах, семействах, в отношениях общественных и т.д. Литературный же язык господствовал бы в других областях, в высшей науке и специальных отделах литературы, в отношениях международных, в торговле и т.д.
Поэтому не понимаем, как можно человеку искреннему и дальновидному ставить дилеммы, подобные той: «Либо отказаться от всеславянского литературного языка и остаться чехом, поляком, сербом и т.п., либо принять его и забыть свои местные диалекты, утратить свою народность, обрусеть».
Думаем, что гораздо справедливее будет другая дилемма, которую предложит не личная воля того или другого «вытечника» (знаменитости), а исторический фатум: «Либо отказаться от всякого общения со всеславянским литературным языком и потонуть в какой-нибудь народности: немецкой, мадьярской, румынской, итальянской, турецкой, греческой; либо примкнуть к нему и в великом славянстве искать спасения для своего оскудевающего чехизма, полонизма, сербизма» и т.д.
Другое возражение против прав русского языка на звание всеславянского было формулировано - не знаем, насколько искренне - известным славистом профессором Гатталою (см. его статью «О всеславянском языке и письме» - Чешский ежемесячник «Освета» за 1872 и 1873 годы). Он признает необходимым возведение одного из существующих славянских наречий на степень всеславянского, но затрудняется или притворяется затрудненным в выборе между десятью существующими славянскими наречиями. Русский язык удовлетворяет многим его требованиям, но он считает его недостаточно органически построенным в сравнении, например, с наречиями сербохорватским и угрословенским. Не станем много распространяться теперь насчет основательности упрека, направленного против русского языка. Быть может, в некоторой непоследовательности построения русского литературного языка, как языка традиционного, хранящего в себе след работы многих поколений, а вместе с тем и наслоения разных времен, и заключается одно из преимуществ его перед языками, так сказать, вчерашними (как новосербский и угрословенский). Но предположим, что упрек этот справедлив, что русский язык по своему теперешнему развитию не вполне отвечает высокой роли языка всеславянского. Но кто же считает язык этот навеки неизменным? Кто может положить преграду дальнейшему его развитию? Разве в будущем невозможны уже Карамзины, Пушкины и Гоголи? Разве не делают теперь успехов русская этнография и лексикология? Разве не выступают со всех концов России все новые и новые ученые и писатели, вносящие в ее литературный язык все новое богатство и разнообразие? Наконец, разве закрыт этот язык для плодотворных влияний со стороны разных славянских народностей? Известно, сколько выиграл и обогатился польский язык от того, что на нем писали люди русского происхождения (русскими называем их по месту рождения, а не по политическому их направлению), как, например, Мицкевич, Словацкий, Залесский, Гощинский, Мальчевский, Грабовский, Одынец и др. Немало приобрел и чешский язык от словаков - Коллара, Шафарика и др. Нет сомнения, что и русский язык сможет вместить в себя и претворить в свою плоть и кровь те элементы силы и красоты, которые внесут в него со временем даровитые славянские писатели происхождения сербского, словенского, польского и т.д.
Остается еще сказать два слова о тех практических путях, какими русский язык мог бы завоевать подобающее ему положение в ряду других славянских языков. В сущности, нельзя не согласиться в этом отношении с Людевитом Штуром и Н.Я. Данилевским (Европа и Россия. СПб., 1871. с.156), которые ставят этот вопрос в теснейшую зависимость от грядущих политических событий, считая объединение славян внешнее более легким, следовательно и скорее достижимым, чем объединение внутреннее, духовное, которое может развиться лишь под условием первого. Не Аристотель, но Александр Македонский разнес греческий язык по Азии и Африке; не Виргилий, а Юлий Цезарь утвердил язык латинский в Галлии; Габсбурги и Гогенцоллерны в новейшее время много стяжали заслуг по распространению между немцами языка Лютера. Но, с другой стороны, нельзя отрицать, что литература и помимо государства представляет такую духовную силу, которая не останавливается перед границами политическими и сама пролагает себе путь в среду не только родственных, но и чуждых народностей. Уже и теперь Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой завоевали русскому языку доступ в такие захолустья славянского мира, в которых никогда еще не видали ни русской пушки, ни русского языка.
Итак, наши великие писатели должны быть первыми нашими пионерами при этом мирном духовном сближении, единении между собой всех славянских народностей. Остальное совершится силой событий, одинаково властной над всеми народами.
Подведем теперь итоги наших рассуждений.
1) Первыми апостолами мысли о литературном единстве народов славянского племени были просветители славянства Кирилл и Мефодий.
2) Эта мысль осуществлена была ими обработкой и распространением одного общего языка между всеми славянами.
3) Русский язык есть прямой наследник преданий и прав первого всеславянского языка.
4) Народности и наречия, отделившиеся от всеславянского литературного языка, впали в раздробление, все возрастающее, и бессилие поистине безнадежное.
5) Вопрос всеславянского литературного единства есть вопрос силы для языка русского, но для всех остальных славянских наречий и народностей это есть вопрос существования.
6) Во всех славянских племенах и во все времена их истории жило стремление к литературному единению с соплеменниками и соседями, но оно не достигало цели по слабости местных центров.
7) Мысль Коллара о четырех литературных центрах славянства оказалась невозможной и несбыточной мечтой.
8) Такой же неудачей сопровождались детские опыты составить искусственно всеславянский язык.
9) Возвращение к мысли о принятии одного из живых славянских языков за всеславянский впервые формулировано Юнгманом с предположением при этом русского языка.
10) Штур всесторонне разрешил в теории этот вопрос с ясным определением роли языка русского в кругу наречий славянских.
11) Предположение Палацкого и других о несовместимости языка общелитературного с местными наречиями опровергается всеми аналогиями настоящего и прошлого.
12) Русскому литературному языку предстоит еще огромное развитие на основании материалов как домашних, так и инославянских.
13) Мысль апостолов славянства о возможности и необходимости литературного единения славян находит себе полнейшее оправдание в их истории; она связана и с самыми светлыми надеждами славянской будущности
А.С. Будилович. О литературном единстве народов славянского племени. Славянский сборник. Т.2. СПб., 1877. с. 1-15 III отдела.
Славянский Сборник

http://history-fiction.ru/books/all_1/region_113_2/book_598/
А.И. Добрянский. Патриотические письма
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_426.htm
А.С. Будилович и А.И. Добрянский-Сачуров и Славянское единство
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_424.htm
Антон Будилович. Словацкая литература
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_421.htm
Антон Будилович. Славянское обозрение
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_422.htm
Федор Федорович Аристов и Об-во Людевита Штура
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_415.htm
Ф.Ф. Аристов. Карпаты - общеславянская прародина
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_669.htm
КарпатоВедение
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_755.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001