Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Конек-Горбунок
от 15.03.11
  
О памянте


Первое издание сказки вышло в 1834 году, оно стереотипно переиздавалось в 1840 и 1843 годах. Его особенность - многочисленные цензурные вычерки, которые в тексте представлены рядами точек - отточиями. Цензура вычёркивала все сатирические нотки, касающиеся царя и его окружения, пусть даже и сказочного, руководствуясь Цензурным уставом 1828 года. А в 1847 году даже и усечённый вариант запрещён к переизданию. Лишь в 1856 году сказка была вновь издана, уже без отточий - это вторая редакция. А в 1861 году появилось пятое издание, вновь переработанное Ершовым - то есть третья редакция. Передо мной как составителем стояла нелёгкая задача: какой текст считать окончательным, где наиболее полно проявилась авторская воля? - Дина Михайловна Климова. Ершов ещё ждёт своего полного издания

Конек-ГорбунокЗа горами, за лесами,
За широкими морями,
Против неба - на земле
Жил старик в одном селе.
У старинушки три сына:
Старший умный был детина,
Средний сын и так и сяк,
Младший вовсе был дурак.
Братья сеяли пшеницу
Да возили в град-столицу:
Знать, столица та была
Недалече от села.
Там пшеницу продавали,
Деньги счётом принимали
И с набитою сумой
Возвращалися домой

В долгом времени аль вскоре
Приключилося им горе:
Кто-то в поле стал ходить
И пшеницу шевелить.
Мужички такой печали
Отродяся не видали;
Стали думать да гадать -
Как бы вора соглядать;
Наконец себе смекнули,
Чтоб стоять на карауле,
Хлеб ночами поберечь,
Злого вора подстеречь.

У сказки Конёк-Горбунок непростая история. Сказка Петра Павловича Ершова - Конёк-Горбунок - одна из лучших русских литературных сказок. Она широко известна во всём мире, переиздаётся огромными тиражами. Но на родине автора, - а родился он в 1815 году в деревне Безрукова (ныне село Ершово) под Ишимом, и крещён в градо-Ишимском Богоявленском соборе, - так вот, на родине автора эта сказка издана впервые.
Формат издания необычный. Это книга-альбом. Она проиллюстрирована детьми Тюменской области. Авторы рисунков живут в селе Ершово Ишимского района (там, где родился поэт), в городах - в Ишиме, в Тюмени, в Ялуторовске, в детском доме Сияние Севера в посёлке Кировский Исетского района, и, конечно, в Тобольске, где Пётр Павлович провёл большую часть своей жизни. Он посвятил свою жизнь преподавательской работе и старался, чтобы юные жители нашего края могли получать образование. Их рисунки - это своего рода приношение, дар Петру Павловичу к его 195-летию, которое отмечается в этом году. Объединяет эти работы виртуозная графика ишимского художника Рудольфа Симанова. В ней мы видим местную символику - образ карася из герба Ишима.
Первое издание сказки на родине её автора Петра Ершова, с иллюстрациями детей Тюменской области. Ишим, Культурный центр П.П. Ершова, 2010. PDF-версия (15 Мбайт)
http://ershov.ishimkultura.ru/page.php?id=30
с.5За горами, за лесами,
За широкими морями,
Не на небе, - на земле
Жил старик в одном селе.
У крестьянина три сына:
Старший умный был детина,
Средний сын и так и сяк,
Младший вовсе был дурак.
Братья сеяли пшеницу
Да возили под столицу:
Знать, столица та была
Не далеко от села.
Там пшеницу продавали,
Деньги счетом принимали
И, с шельгою пустой,
Возвращалися домой.

В долгом времени, аль вскоре,
Приключилося им горе:
Кто-то в поле стал ходить,
И пшеницу их косить.
Мужички такой печали
От рожденья не видали;
Стали думать да гадать -
Как бы вора им поймать,
И решили всенародно:
С ночи той поочередно
Полосу свою беречь,
Злаго вора подстеречь.
Петр Павлович Ершов. Конек-горбунок. 1834, Первое издание. PDF-версия (1.6 Мбайт)
http://imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=1817
Конек-Горбунок в стовратном доме
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_100.htm
Ершов Петр Павлович. Конек-Горбунок
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_257.htm
с.71Среди сокровищ русской литературы Конек-Горбунок занимает скромное, незаметное, но зато постоянное место. Положение его в литературе странное: во многих курсах о нем ни слова или всего два-три, а между тем его популярность огромна. Его читают без конца, зачитывают до дыр, до клочьев, что не мешает опять его перечитывать, ибо знают его почти наизусть и потерянное возстанавливают по памяти.
Прошло 130 лет со дня его опубликования, а поток изданий Конька не прекращается: выходят большие, малые, иллюстрированные и без рисунков, роскошные и бедные, в столицах и в провинциальных городах, как при царях, так и в советское время. И есть все основания думать, что Конек окончательно вошел в число безсмертной литературы.
...Почему же Конек не увядает? Потому что это лучшая русская сказка в стихах. Она безсмертна. И наш грех, что мы только читаем Конька, но его не изучаем, хотя он заслуживает, как образец, гораздо более внимания, чем некоторые авторы, вошедшие в курс русской литературы.
Мы не должны проходить безучастно мимо фактов, которые говорят сами за себя. Во-первых, Конек добился того, чего не удостоились многие блестящие образцы русской литературы: он вошел в народ, он принят народом, как эпическое произведение.
...Ошибка литературоведов заключается в том, что они недоучли совершенства Конька. Дело не в том, что это сказка, что большинство его читателей дети, а в том, какая это сказка.
Прежде всего великолепен, образен и легок ея язык, - это образцовое произведение, на котором может отточить свой вкус любой, даже первоклассный писатель. Известно, что Пушкин восторгался Коньком и нам кажется, что его сказки слабее ершовского Горбунка.
Далее, план и техника приемов народной сказки безукоризненны и образцовы. Сказка состоит из трех частей, каждая из них имеет своего рода запевку и концовку, в них использованы образы и отрывки из настоящих народных сказок. Все приемы народного творчества нашли в коньке свое типичное отражение. Эта народность, понимание эпоса настолько совершенны, что вовсе оттеснили имя автора.
Ершов, далее, чутко уловил основную черту русского народного эпоса, - легкую, добродушную насмешку, ласкающую иронию. Так шутят над ребенком, которого любят. Вот эта-то незлобливая насмешка проникает всю сказку и делает ее живой, народной, проникнутой теплым чувством и художественной.
Не следует думать, что фантазия, занимательность перекрывает все. Горбунок гораздо глубже, чем кажется: в нем заложена основная мораль русского народа, - правда торжествует, с ней можно прожить всю жизнь и не уступить темным силам.
Наконец, поражает в Коньке необыкновенная точность отделки, ажурность работы. Ершов не излагает ровно, последовательно, педантически, он дает только отдельные тонкие детали для характеристики героев, одни намеки. Остальное все дорисовывается фантазией читателя. О поучительности, переживании не может быть и речи - все ярко, живо и кратко. Примеры ниже покажут это.
Обратимся к герою сказки: Он Иванушка-дурачок, но за этой вывеской скрывается нечто серьезное: народ любит Иванушку прежде всего потому, что он видит в нем самого себя. Одно имя уже говорит за то, что речь идет тут о чем-то общем, типичном, обьединяющем множество. Иванушка глуповат, но зато честен:
Хоть Ивана вы умнее,
Да Иван-то вас честнее:
Он у вас коней не крал...
говорит Иванушка двум своим, более удачливым братьям, и этим подчеркивает одну из основных черт своего характера - честность.
Иванушка кроме того добр, и на зло, интриги врага, отвечает незлобливостью. Он терпеливо переносит все невзгоды, которые сыплются на его голову, невзгоды, вызванные завистью врага.
Иванушка, как и народ, полон жизненной мудрости. Он верит в победу правды и знает, что жизнь прожить - не поле перейти. Он силен своими душевными силами, хоть может быть и не очень силен умом. Народ это понимает и прощает ему это.
Иванушка описан ярко и образно, но чуть намеченными штрихами, великолепно отражающими, однако, его психологию, и в этом замечательное искусство Ершова. Вот он лежит под корытом и наблюдает невиданных жар-птиц:
Фу-ты, дьявольская сила,
Эк, их, дряни, привалило,
Чай, их тут десятков с пять!
Ершов явно смеется над простотой Иванушки, удивляющегося не самим необыкновенным жар-птицам, а количеству их, количеству этой, по его выражению, дряни. Иванушку ничем не удивишь, от него ох да ах не услышишь, он не растеряется ни перед каким дивом и на все смотрит со своей твердой мужицкой точки зрения: раз птица не полезна - значит дрянь.
...Заговоривши о Коньке, нельзя умолчать о странной судьбе автора. Конек-Горбунок был написан Ершовым под влиянием сказок Пушкина 19-летним юношей! Это была вспышка гения. Несмотря на то, что Ершов имел возможность писать и писал, все его остальные произведения давным давно забыты и никому не известны.
Причина понятна: Ершов писал другие свои произведения, подражая бледному стилю ложноклассицизма. Он не понял своего таланта, он был силен своей близостью к народу, только благодаря этому и мог дать такую тонкую, изумительную вещь, которая переживет века. Оторвавшись от народа, Ершов оказался только жалкой посредственностью. И не нашлось никого, кто указал бы ему правильный путь. Народные сказки, былины - вот была область, в которой он безусловно мог дать много, но ни он, ни другие не заметили, что и этот род литературы имеет большое значение. И так больно, что за таким блестящим началом ничего дальше не последовало...
С. Лесной. Журнал Возрождение (Париж). N 153, сент. 1964г. Конек-Горбунок с.71-78
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_86.htm
Мы должны предувЪдомить нашихъ читателей, что Поэма, которая слЪдуетъ за этими строками, есть произведеніе совершенно неизвЪстнаго имъ пера. Не затворяясь въ блистательномъ кругу именъ, исчисленныхъ на заглавномъ листЪ и пріобрЪтшихъ уже своими трудами право на уваженіе или вниманіе соотечественниковъ, БИБЛІОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНІЯ, вЪрная своему назначенію, служить зеркаломъ, въ которомъ бы отражались всЪ совершенные таланты литературной Руси, всегда съ величайшимъ удовольствіемъ выступить сама изъ этого круга, коль скоро представится ей случай, подобный настоящему, - обнаружить читающей публикЪ существованіе новаго весьма примЪчательнаго дарованія. БИБЛІОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНІЯ считаетъ долгомъ встрЪтить съ должными почестями и принять на своихъ страницахъ такой превосходный поэтическій опытъ, какъ Конекъ-горбунокъ Г. Ершева, юнаго Сибиряка, который еще довершаетъ свое образованіе въ здЪшнемъ УниверситетЪ: читатели сами оцЪнятъ его достоинства, - удивительную легкость и ловкость стиха, точность и силу языка, любезную простоту, веселость и обиліе удачныхъ картинъ, между которыми заранЪе поименуемъ одну, - описаніе коннаго рынка, - картину, достойную стоять на-ряду съ лучшими мЪстами Русской легкой поэзіи.

КОНЕКЪ-ГОРБУНОКЪ

РУССКАЯ СКАЗКА.

I


За горами, за лЪсами,
За широкими морями,
Не на небЪ, - на землЪ,
Жилъ старикъ въ одномъ селЪ.
У крестьянина три сына:
Старшій умный былъ дЪтина,
Средній сынъ и такъ и сякъ,
Младшій вовсе былъ дуракъ.
Братья сЪяли пшеницу,
Да возили подъ столицу:
Знать столица та была
Не далеко отъ села.
Тамъ пшеницу продавали,
Деньги счетомъ принимали,
И, съ телЪгою пустой,
Возвращалися домой.

Въ долгомъ времени, аль вскорЪ,
Приключилося имъ горе:
Кто-то въ поле сталъ ходить,
И пшеницу ихъ косить.
Мужички такой печали
Отъ рожденья не видали.
Стали думать да гадать -
Какъ бы вора имъ поймать,
И рЪшили всенародно:
Съ ночи той поочерёдно
Полосу свою беречь,
Злаго вора подстеречь.

Только стало лишь смеркаться, -
Началъ старшій братъ сбираться,
Взялъ и вилы и топоръ,
И отправился въ дозоръ.
Ночь ненастная настала;
На него боязнь напала,
И со страху нашъ мужикъ
Завалился на сЪнникъ.
Ночь проходитъ; день приходитъ.
Съ сЪнника дозорный сходитъ,
И обшедъ избу кругомъ,
У дверей стучитъ кольцомъ.
Эй! вы, сонныя тетери!
Отпирайте брату двери;
Подъ дождемъ я весь промокъ
Съ головы до самыхъ ногъ.
Братья двери отворили,
Караульнаго впустили,
Стали спрашивать его,
Не видалъ ли онъ чего.
Караульный помолился,
Вправо, влЪво поклонился,
И прокашлявшись, сказалъ:
ЦЪлу ноченьку не спалъ;
На мое жъ притомъ несчастье,
Было страшное ненастье,
Дождь вотъ такъ ливмя и лилъ;
Подъ дождемъ я все ходилъ;
Правда было мнЪ и скучно,
Впрочемъ все благополучно.
Похвалилъ его отецъ:
Ты, Данило, молодецъ!
Ты вотъ такъ сказать примЪрно,
Сослужилъ мнЪ службу вЪрно,
То есть, будучи при томъ,
Не ударилъ въ грязь лицомъ.

Снова начало смеркаться,
Средній сынъ пошелъ сбираться,
Взялъ и вилы, и топоръ
И отправился въ дозоръ.
Ночь холодная настала,
На него тоска напала,
Зубы начали плясать,
Онъ - ударился бЪжать,
И всю ночь ходилъ дозоромъ
У сосЪдки предъ заборомъ.
Только начало свЪтать,
У дверей онъ сталъ стучать.
Эй! вы, сони! что вы спите?
Брату двери отоприте;
Ночью страшный былъ морозъ,
До костей я весь промерзъ.
Братья двери отворили,
Караульнаго впустили,
Стали спрашивать его,
Не видалъ ли онъ чего.
Караульный помолился,
Вправо, влЪво поклонился,
И сквозь зубы отвЪчалъ:
Всю я ноченьку не спалъ.
Да къ моей судьбЪ несчастной,
Ночью холодъ былъ ужасной,
До костей меня пробралъ;
ЦЪлу ночь я проскакалъ,
Слишкомъ было несподручно.
Впрочемъ все благополучно.
И ему сказалъ отецъ:
Ты, Гаврило, молодецъ!

Стало въ третій разъ смеркаться,
Надо младшему сбираться;
Онъ и усомъ не ведетъ,
На печи въ углу поетъ
Изо всей дурацкой мочи:
Распрекрасныя вы очи.
Братья ну его ругать,
Стали въ поле посылать;
Но сколь долго ни кричали,
Только время потеряли ;
Онъ ни съ мЪста. Наконецъ
Подошелъ къ нему отецъ,
Говоритъ ему:Послушай,
Ты поди въ дозоръ, Ванюша,
Я нашью тебЪ обновъ,
Дамъ гороху и бобовъ.
Вотъ дуракъ съ печи слЪзаетъ,
Шапку на-бокъ надЪваетъ,
ХлЪбъ за пазуху кладетъ,
И шатаяся идетъ.

Ночь настала; мЪсяцъ всходитъ
Поле все дуракъ обходитъ,
Озираючись кругомъ ,
И садится подъ кустомъ,
ЗвЪзды на небЪ считаетъ,
Да краюшку убираетъ.
Вдругъ на полЪ конь заржалъ....
Караульный нашъ привсталъ,
ПосмотрЪлъ сквозь рукавицу
И увидЪлъ кобылицу.
Кобылица та была
Вся какъ зимній снЪгъ бЪла,
Грива точно золотая,
Въ мелки кольцы завитая.
Эхе-хе! такъ вотъ какой
Нашъ воришко, но постой,
Я шутить вЪдь не умЪю,
Разомъ сяду те на шею.
Вишь, какая саранча!
И минуту улуча,
Къ кобылицЪ подбЪгаетъ,
За волнистый хвостъ хватаетъ,
И садится на хребетъ -
Только задомъ напередъ.
Кобылица молодая,
Задомъ, передомъ брыкая,
Понеслася по полямъ,
По горамъ и по лЪсамъ;
То заскачетъ, то забьется,
То вдругъ круто повернется;
Но дуракъ и самъ не простъ,
КрЪпко держится за хвостъ.
Наконецъ она устала.
Ну, дуракъ, (ему сказала)
Коль умЪлъ ты усидЪть,
Такъ тебЪ мной и владЪть.
Ты возьми меня съ собою,
Да ухаживай за мною,
Сколько можешь. Да смотри,
По три утренни зари
Отпускай меня на волю,
Погулять по чисту полю.
Не простымъ корми овсомъ, -
БЪлояровымъ пшеномъ;
Не озерной пой водою,
Но медовою сытою.
По исходЪ же трехъ дней,
Двухъ рожу тебЪ коней,
Да такихъ, какихъ на свЪтЪ
Не бывало на примЪтЪ ;
Еще третьяго конька,
Ростомъ только въ три вершка,
На спинЪ съ двумя горбами,
Да съ аршинными ушами.
Первыхъ ты коней продай,
Но конька не отдавай,
Ни за яхонтъ, ни за злато,
Ни за царскую палату.
Да смотри же не забудь:
Только кони подростутъ,
Не держи меня въ неволЪ
А пусти на чисто поле.

Ладно, думаетъ Иванъ,
И въ пастушій балаганъ
Кобылицу загоняетъ,
Дверь рогожей закрываетъ,
И лишь только разсвЪло,
Отправляется въ село,
НапЪвая громко пЪсню:
Ходилъ молодецъ на ПрЪсню.

Вотъ онъ всходитъ на крыльцо,
Вотъ берется за кольцо;
Что есть силы въ дверь стучится,
Такъ что кровля шевелится,
И кричитъ на весь базаръ,
Словно сдЪлался пожаръ.
Братья съ лавокъ поскакали,
Заикаяся, вскричали:
Кто стучится сильно такъ? -
Это я! Иванъ дуракъ! -
Братья двери отворили,
Караульнаго впустили,
И давай его ругать, -
Какъ онъ смЪетъ такъ стучать.
А дуракъ нашъ, не снимая
Ни лаптей, ни малахая,
Отправляется на печь,
И ведетъ оттуда рЪчь
Про ночное похожденье,
Старику на удивленье.
ЦЪлу ноченьку не спалъ,
ЗвЪзды на-небЪ считалъ;
МЪсяцъ ровно также свЪтилъ,
Я порядкомъ не примЪтилъ.
Вдругъ приходитъ дьяволъ самъ,
Съ бородою и съ усамъ;
Рожа словно какъ у кошки,
А глаза - такъ что те ложки.
Онъ пшеницей сталъ ходить
И давай хвостомъ косить.
Я шутить вЪдь не умЪю,
И вскоча ему на шею,
Ужъ носилъ же онъ, носилъ,
Такъ что выбился изъ силъ;
Въ воровствЪ своемъ признался,
И пшеницу Ъсть заклялся.
Тутъ разскащикъ замолчалъ,
ПозЪвнулъ и задремалъ.
Братья, сколько ни сердчали,
Не смогли, захохотали,
Подпершися подъ бока,
Надъ разсказомъ дурака.
Самъ отецъ не могъ сдержаться
Чтобъ до слезъ не посмЪяться;
Хоть смЪяться, такъ оно
Старикамъ ужъ и грЪшно.

Вотъ однажды братъ Данило,
(Въ праздникъ, помнится, то было)
Возвратившись съ свадьбы пьянъ,
Затащился въ балаганъ.
Тамъ увидЪлъ онъ красивыхъ
Двухъ коней золотогривыхъ,
Еще третьяго конька,
Ростомъ только въ три вершка,
На спинЪ съ двумя горбами
Да съ аршинными ушами.
Хе! теперь-то я узналъ,
Для чего здЪсь дурень спалъ,
(Говоритъ себЪ Данило)
Дай скажу о томъ ГаврилЪ.
Вотъ Данило въ домъ бЪжитъ
И ГаврилЪ говоритъ:
Посмотри, какихъ красивыхъ,
Двухъ коней золотогривыхъ
Нашъ дуракъ себЪ досталъ,
Ты такихъ и не видалъ.
И Данило да Гаврило,
Что въ ногахъ ихъ мочи было,
Черезъ кочки, чрезъ бурьянъ,
ПобЪжали въ балаганъ.

Кони ржали и храпЪли;
Очи яхонтомъ горЪли;
Въ мелки кольцы завитой,
Хвостъ раскинутъ золотой,
И алмазныя копыты
Крупнымъ жемчугомъ обиты.
Любо-дорого смотрЪть!
Лишь Царю-бъ на нихъ сидЪть!
Братья такъ на нихъ смотрЪли,
Что чуть глазъ не проглядЪли.
ГдЪ онъ это ихъ досталъ ?
(Старшій младшему сказалъ)
Но издавна рЪчь ведется,
Что все глупымъ удается;
Будь преумная душа,
Не добудешь и гроша.
Ну, Гаврило! въ ту седьмицу
Отведемъ-ка ихъ въ столицу,
Тамъ Боярамъ продадимъ,
Деньги вмЪстЪ раздЪлимъ;
А съ денжонками, самъ знаешь,
И попьешь, и погуляешь,
Стоитъ хлопнуть по мЪшку.
А Ивану - дураку
Не достанетъ вЪдь догадки,
ГдЪ гостятъ его лошадки ;
Пусть ихъ ищетъ тамъ и сямъ.
Ну, Гаврило, по рукамъ!
Братья разомъ согласились,
Обнялись, перекрестились,
И вернулися домой,
Говоря промежъ собой
Про коней, и про пирушку,
И про чудную свиньюшку.

Время катитъ чередомъ
Часъ за часомъ, день за днемъ;
И чрезъ первую седьмицу
Братья Ъхали въ столицу,
Чтобъ товаръ свой тамъ продать,
И на пристанЪ узнать :
Не пришли ли съ кораблями
НЪмцы въ городъ за холстами,
И нейдетъ ли Царь Салтанъ
Бусурманить Христіанъ?
Вотъ ИконЪ помолились,
У отца благословились,
Взяли двухъ коней тайкомъ
И отправились потомъ;
Удалаго погоняютъ,
Да о деньгахъ разсуждаютъ.

Вдругъ дуракъ - часовъ чрезъ пять -
Вздумалъ въ полЪ ночевать.
Дураку ли мЪшкать?
ДЪло У него въ рукахъ кипЪло ;
Онъ околицей идетъ,
Ъстъ краюшку да поетъ.
Вотъ рогожу поднимаетъ,
Руки въ боки подпираетъ,
И съ прискочкою Иванъ
Бокомъ входитъ въ балаганъ.

Все по прежнему стояло,
Двухъ коней какъ не бывало,
Лишь бЪдняжка Горбунокъ
У его вертЪлся ногъ,
Хлопалъ съ радости ушами
И приплясывалъ ногами.
Какъ завоетъ тутъ Иванъ,
Опершись о балаганъ :
Ой, вы, кони буры-сивы,
Мои кони златогривы!
Я кормилъ-то васъ, ласкалъ;
Да какой васъ чортъ укралъ?
Чтобъ пропасть ему - собакЪ!
Чтобъ издохнуть въ бояракЪ!
Чтобъ ему на томъ свЪту
Провалиться на мосту!
Ой, вы, кони буры-сивы,
Мои кони златогривы.!

Тутъ конекъ его прервалъ:
Не тужи Иванъ! (сказалъ)
Велика бЪда, - не спорю;
Но могу помочь я горю.
Ты на чорта не клепли,
Братья коней увели,
Какъ поЪхали изъ дому.
Но что мЪшкать по пустому,
На меня скорЪй садись,
Только знай себЪ, держись.
Я хоть роста не большаго,
Но смЪню коня другаго;
Какъ пущусь да побЪгу,
Такъ и бЪса настигу.

Тутъ конекъ предъ нимъ ложится;
На него дуракъ садится,
КрЪпко за уши беретъ.
Горбунокъ-конекъ встаетъ,
Черной гривкой потрясаетъ,
На дорогу выЪзжаетъ;
Вдругъ заржалъ и захрапЪлъ,
И стрЪлою полетЪлъ,
Только черными клубами
Пыль вертЪлась подъ ногами.
И чрезъ нЪсколько часовъ
Нашъ Иванъ догналъ воровъ.

Братья, видя то, смЪшались,
Не на шутку испугались;
А дуракъ имъ сталъ кричать:
Стыдно, братья, воровать!
Хоть Ивана вы умнЪе,
Да Иванъ-то васъ честнЪе;
Онъ у васъ коней не кралъ.
Старшій братъ тогда сказалъ:
Дорогой нашъ братъ, Ванюша!
Не клади намъ грЪхъ на души:
Мы, ты знаешь, какъ бЪдны,
А оброкъ давать должны.
Вотъ въ такой большой печали,
Мы съ Гавриломъ толковали
Всю сегоднишнюю ночь -
ЧЪмъ бы горюшку помочь?
Такъ и эдакъ мы судили,
Наконецъ вотъ такъ рЪшили:
Чтобъ продать твоихъ коней
Хоть за тысячу рублей.
Нашъ отецъ-старикъ неможетъ,
Работать уже не можетъ,
Надо намъ его кормить -
Самъ ты можешь разсудить.

Ну, коль эдакъ, такъ ступайте,
(Говоритъ Иванъ) продайте
Златогриваго коня;
Да возмите жъ и меня.
Оба брата согласились,
И всЪ вмЪстЪ въ путь пустились.
Стало на небЪ темнЪть ;
Воздухъ началъ холодЪть.
Братья, чтобъ не заблудиться,
Вздумали остановиться.
Подъ навЪсами вЪтвей
Привязали лошадей,
Взяли хлЪба изъ лукошка,
ОпохмЪлились немножко,
И потомъ, кто какъ умЪлъ,
ПЪсни разныя запЪлъ.

Вотъ Данило вдругъ примЪтилъ
Огонекъ во тмЪ засвЪтилъ.
На Гаврила онъ взглянулъ,
ЛЪвымъ глазомъ подмигнулъ,
И прикашлянулъ легонько,
Показавъ огонь тихонько.
Тутъ затылокъ почесалъ,
И съ лукавствомъ такъ сказалъ,
УсмЪхаяся: Послушай,
Принеси огня, Ванюша!
Ночь темна, а у меня
Ни огнива ни кремня.
Самъ же думаетъ Данило:
Чтобъ тебя тамъ задавило!
А Гаврило говоритъ
Тихо брату: Можетъ быть,
Тамъ станичники пристали -
Поминай его какъ звали.

Все пустякъ для дурака!
Опъ садится на конька
И схвативъ его руками,
Бьетъ въ круты бока ногами,
Изо всЪхъ горланитъ силъ...
Конь взвился и слЪдъ простылъ.
Буди съ нами крёстна сила!
Закричалъ тогда Гаврило,
ОсЪнясь крестомъ святымъ;
Что за бЪсъ-конекъ подъ нимъ?

Огонекъ горитъ свЪтлЪе,
Горбунокъ бЪжитъ скорЪе,
И чрезъ нЪсколько минутъ
При огнЪ конекъ - какъ тутъ.
Тотъ огонь въ лугу свЪтлЪетъ, -
Не дымится, и не грЪетъ.
Диву дался тутъ Иванъ.
Что (сказалъ онъ) за Шайтанъ?
Много блеску, много свЪту,
А тепла и дыма нЪту.
Эко чудо-огонекъ!

Тутъ сказалъ ему конекъ:
То перо, Иванъ, жаръ-птицы
Изъ чертоговъ Царь-ДЪвицы.
Но для счастья своего
Не бери себЪ его.
Много, много непокою
Принесетъ оно съ собою. -
Говори ты! какъ не такъ!
Про себя ворчитъ дуракъ;
И поднявъ перо жаръ-птицы,
Завернулъ его въ тряпицы,
Въ шапку мигомъ положилъ
И конька поворотилъ.
Скоро къ братьямъ пріЪзжаетъ
И на спросъ ихъ отвЪчаетъ:
Какъ туда я доскакалъ,
Пень сгорЪлый увидалъ;
Ужъ надъ нимъ я бился, бился,
Такъ что чуть не надсадился;
Раздувалъ его я съ часъ,
НЪтъ, вЪдь, чортъ возьми! угасъ.
Братья цЪлу ночь не спали,
Надъ Иваномъ хохотали:
А дуракъ подъ возъ присЪлъ,
Вплоть до утра прохрапЪлъ.

Тутъ коней они впрягали,
И въ столицу пріЪзжали,
Становились въ конный рядъ,
Супротивъ большихъ палатъ.

Въ той столицЪ былъ обычай,
Коль не скажетъ городничій, -
Ничего не покупать,
Ничего не продавать.
Вотъ ворота отворяютъ,
Городничій выЪзжаетъ,
Въ туфляхъ, въ шапкЪ мЪховой,
Съ сотней стражи городской;
Рядомъ Ъдетъ съ нимъ брадатый,
Называемый глашатый;
Онъ въ злату трубу трубитъ,
Громкимъ голосомъ кричитъ:
Гости! лавки отворяйте,
Покупайте, продавайте;
Надзирателямъ сидЪть
ПодлЪ лавокъ, и смотрЪть,
Чтобы не было содому,
Ни смятенья, ни погрому,
И чтобы купецкой родъ
Не обманывалъ народъ!
Гости лавки отворяютъ,
Покупальщиковъ сзываютъ:
Эй! честные господа!
Къ намъ пожалуйте сюда!
Какъ у насъ ли тары-бары,
Всяки разные товары.
Въ это время тотъ отрядъ
ПріЪзжаетъ въ конный рядъ;
Но отъ множества народу.
НЪтъ ни выходу, ни входу;
Такъ кишмя вотъ и кишатъ,
И смЪются и кричатъ.
Городничій удивился -
Что народъ развеселился,
И приказъ отряду далъ,
Чтобъ дорогу прочищалъ.
Эй! вы, черти босоноги!
Прочь съ дороги! прочь съ дороги
Закричали усачи,
И ударили въ бичи.
Тутъ народъ зашевелился,
Шапки снялъ и разступился.

Предъ глазами конный рядъ:
Два коня въ ряду стоять,
Молодые, вороные,
Вьются гривы золотыя,
Вь мелки кольцы завитой,
Хвостъ раскинутъ золотой....
Городничій раздивился
И два разъ перекрестился.
Чуденъ (молвилъ) Божій свЪтъ!
Ужъ какихъ чудесъ въ немъ нЪтъ.
Весь отрядъ тутъ усмЪхнулся,
Самъ глашатый заикнулся.
Городничій между тЪмъ
Наказалъ престрого всЪмъ,
Чтобъ коней не покупали,
Не зЪвали, не кричали,
Что онъ Ъдетъ ко Двору -
Доложить объ томъ Царю.
И оставивъ часть отряда,
Онъ поЪхалъ для доклада.
Пріезжаетъ во дворецъ.
Ты помилуй, Царь-отецъ!
Городничій восклицаетъ,
И предъ трономъ упадаетъ:
Не вели меня казнить,
А вели мнЪ говорить.
Царь изволилъ молвить: - Ладно,
Говори, да только складно. -
Какъ умЪю разскажу.
Городничимъ я служу:
ВЪрой, правдой отправляю
Эту должность.... - Знаю, знаю.
Вотъ сегодня, взявъ отрядъ,
Я поЪхалъ въ конный рядъ:
(ПодъЪзжаю - тма народу!
НЪтъ ни выходу, ни входу.
Я отряду приказалъ,
Чтобъ народъ онъ разогналъ.
Такъ и сталось, Царь-Надёжа!
И поЪхалъ я - и что же?
Предо мною конный рядъ:
Два коня въ ряду стоятъ,
Молодые, вороные,
Вьются гривы золотыя,
Въ мелки кольцы завитой,
Золотистый хвостъ трубой,
И алмазныя копыты
Крупнымъ жемчугомъ обиты...

Царь не могъ тутъ утерпЪть.
Надо коней посмотрЪть,
(Говоритъ онъ) да не худо
И завесть такое чудо.

Колесницу запрягли,
И ко входу подвезли.
Царь умылся, нарядился,
И на рынокъ покатился;
За Царемъ стрЪльцовъ отрядъ.
Вотъ онъ въЪхалъ въ конный рядъ
На колЪни всЪ тутъ пали
И ура Царю кричали.
Царь раскланялся, и вмигъ
Съ колесницы къ конямъ прыгъ...
Вкругъ коней онъ ходитъ, хвалитъ,
То потреплетъ, то погладитъ;
И довольно насмотрясь,
Онъ спросилъ, оборотясь
Къ окружавшимъ: Эй, ребята!
Чьи такіе жеребята? Кто хозяинъ?
Тутъ дуракъ, Спрятавъ руки за армякъ,
Изъ-за братьевъ выступаетъ
И надувшись отвЪчаетъ:
Эта пара, Царь, моя,
И хозяинъ тоже - я! -
Ну, я пару покупаю;
Продаешь ты? - НЪтъ, мЪняю. -
Что въ промЪнъ берешь добра?
Два-пять шапокъ серебра. -
То есть, это будетъ десять.-
Царь тотчасъ велЪлъ отвЪсить,
И, по милости своей,
Далъ въ прибавокъ пять рублей.
Царь то былъ великодушный!

Повели коней въ конюшни
Десять конюховъ сЪдыхъ,
ВсЪ въ нашивкахъ золотыхъ,
ВсЪ съ цвЪтными кушаками
И съ сафьянными бичами.
Но дорогой, какъ на смЪхъ,
Кони съ ногъ ихъ сбили всЪхъ,
ВсЪ уздечки разорвали,
И къ Ивану прибЪжали.

Царь отправился назадъ,
И сказалъ ему: Ну, братъ,
Пара нашимъ не дается;
ДЪлать нечего, прійдется
При дворцЪ тебЪ служить.
Будешь въ золотЪ ходить,
Въ красно платье наряжаться,
Словно въ маслЪ сыръ кататься,
Всю конюшенну мою
Я во власть тебЪ даю:
Царско слово въ томъ порука.
Что согласенъ? - Эка штука!
Во дворцЪ я буду жить,
Буду въ золотЪ ходить,
Въ красно платье наряжаться,
Словно въ маслЪ сыръ кататься,
Весь конюшенный заводъ,
Царь мнЪ даромъ отдаетъ;
То есть я изъ огорода
Стану царской воевода.
Чудно дЪло! Такъ и быть,
Стану, Царь, тебЪ служить.
...
Тутъ подкликнулъ онъ коней,
И пошелъ вдоль по столицЪ,
ВслЪдъ за царской колесницей.
И подъ пЪсню дурака,
Кони пляшутъ трепака,
А конекъ его - горбатко
Такъ и ломится въ присядку
Къ удивленью людямъ всЪмъ.
Два же брата между тЪмъ
Деньги царски получили,
Въ шапку накрЪпко зашили,
И отправили гонца,
Чтобъ обрадовать отца.
Дома дружно подЪлились,
Оба въ разъ они женились,
Стали жить да поживать
Да Ивана поминать.

Но теперь мы ихъ оставимъ,
Снова сказкой позабавимъ
Православныхъ Христіанъ,
Что надЪлалъ нашъ Иванъ,
Находясь во службЪ царской,
При конюшнЪ государской,
Со своимъ лихимъ конькомъ -
НеизмЪннымъ горбункомъ:
Какъ поймалъ Иванъ жаръ-птицу,
Какъ похитилъ Царь-дЪвицу,
Какъ кольцо ея досталъ,
Какъ онъ въ небЪ погулялъ,
Какъ онъ въ солнцевомъ селеньЪ
Киту выпросилъ прощенье,
Какъ, по милости своей,
Спасъ онъ тридцать кораблей,
Какъ въ котлахъ онъ не сварился,
Какъ красавцемъ учинился.

II

Зачинается разсказъ
Отъ Ивановыхъ проказъ,
И отъ сивка, и отъ бурка,
И отъ вЪщаго коурка.
Козы на-море ушли;
Конь поднялся отъ земли:
Подъ ногами лЪсъ стоячій,
Облака надъ нимъ ходячи, -
Это присказка: пожди, -
Сказка будетъ впереди.
Какъ, на-морЪ ОкіанЪ,
И на островЪ БуянЪ,
Новый гробъ въ лЪсу стоитъ;
Въ гробЪ дЪвица лежитъ;
Соловей надъ гробомъ свищетъ;
Черный звЪрь въ дубравЪ рищетъ, -
Это присказка: а вотъ -
Сказка чЕередомъ пойдетъ...
1834
Но сказка пойдетъ чЕередомъ въ другомъ мЪстЪ: мы должны здЪсь остановиться. Приведенная нами первая часть творенія Г. Ершова достаточно оправдываетъ похвалу, которую помЪстили мы въ ея началЪ, и можетъ внушить всякому желаніе прочесть его до конца, подать надежду на истинное наслажденіе и обрадовать появленіемъ такого дарованія. Полная поэма Г. Ершова состоитъ изъ трехъ такихъ же частей, и въ непродолжительномъ времени выйдетъ въ свЪтъ особою книгою.
Журнал - Библиотека для чтения, 1834, т.III, отд.I, с.214-234, Первая публикация
http://ru.wikisource.org/wiki/%D0%91%D0%B8%D0%B1%D0%BB%D0%B8%D0%BE%D1%82%D0%B5%D0%BA%D0%B0_%D0%B4%D0%BB%D1%8F_%D1%87%D1%82%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F#.D0.A2.D0.BE.D0.BC_III
В некотором царстве, в некотором государстве был купец; жена у него померла, остался один сын Иван. К этому сыну приставил он дядьку, а сам через некоторое время женился на другой жене, и как Иван купеческий сын был уже на возрасте и больно хорош собою, то мачеха и влюбилась в него. Однажды Иван купеческий сын отправился на плотике по морю охотничать с дядькою; вдруг увидели они, что плывут к ним тридцать кораблей. На тех кораблях была царь-девица с тридцатью другими девицами, своими назваными сестрицами. Когда плотик сплылся с кораблями, тотчас все тридцать кораблей стали на якорях. Ивана купеческого сына вместе с дядькою позвали на самый лучший корабль; там их встретила царь-девица с тридцатью девицами, назваными сестрицами, и сказала Ивану купеческому сыну, что она его крепко полюбила и приехала с ним повидаться. Тут они и обручились.
Царь-девица наказала Ивану купеческому сыну, чтобы завтра в то же самое время приезжал он на это место, распростилась с ним и отплыла в сторону. А Иван купеческий сын воротился домой, поужинал и лег спать. Мачеха завела его дядьку в свою комнату, напоила пьяным и стала спрашивать: не было ли у них чего на охоте? Дядька ей все рассказал. Она, выслушав, дала ему булавку и сказала: Завтра, как станут подплывать к вам корабли, воткни эту булавку в одежу Ивана купеческого сына. Дядька обещался исполнить приказ.
Поутру встал Иван купеческий сын и отправился на охоту. Как скоро увидал дядька плывущие вдали корабли, тотчас взял и воткнул в его одежу булавочку. - Ах, как я спать хочу! - сказал купеческий сын. - Послушай, дядька, я покуда лягу да сосну, а как подплывут корабли, в то время, пожалуйста, разбуди меня. - Хорошо! Отчего не разбудить? - Вот приплыли корабли и остановились на якорях; царь-девица послала за Иваном купеческим сыном, чтоб скорее к ней пожаловал; но он крепко-крепко спал. Начали его будить, тревожить, толкать, но что ни делали - не могли разбудить; так и оставили.
Царь-девица наказала дядьке, чтобы Иван купеческий сын завтра опять сюда же приезжал, и велела подымать якоря и паруса ставить. Только отплыли корабли, дядька выдернул булавочку, и Иван купеческий сын проснулся, вскочил и стал кричать, чтоб царь-девица назад воротилась. Нет, уж она далеко, не слышит. Приехал он домой печальный, кручинный. Мачеха привела дядьку в свою комнату, напоила допьяна, повыспросила все, что было, и приказала завтра опять воткнуть булавочку. На другой день Иван купеческий сын поехал на охоту, опять проспал все время и не видал царь-девицы; наказала она побывать ему еще один раз.
На третий день собрался он с дядькою на охоту; стали подъезжать к старому месту; увидали: корабли вдали плывут, дядька тотчас воткнул булавочку, и Иван купеческий сын заснул крепким сном. Корабли приплыли, остановились на якорях; царь-девица послала за своим нареченным женихом, чтобы к ней на корабль пожаловал. Начали его будить всячески, но что ни делали - не могли разбудить. Царь-девица уведала хитрости мачехины, измену дядькину и написала к Ивану купеческому сыну, чтобы он дядьке голову отрубил, и если любит свою невесту, то искал бы ее за тридевять земель, в тридесятом царстве. Только распустили корабли паруса и поплыли в широкое море, дядька выдернул из одежи Ивана купеческого сына булавочку, и он проснулся, начал громко кричать да звать царь-девицу; но она была далеко и ничего не слыхала. Дядька подал ему письмо от царь-девицы; Иван купеческий сын прочитал его, выхватил свою саблю острую и срубил злому дядьке голову, а сам пристал поскорее к берегу, пошел домой, распрощался с отцом и отправился в путь-дорогу искать тридесятое царство.
Шел он куда глаза глядят, долго ли, коротко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, - приходит к избушке; стоит в чистом поле избушка, на куричьих голяшках повертывается. Взошел в избушку, а там баба-яга костяная нога. - Фу-фу! - говорит. - Русского духу слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне сам пришел. Волей али неволей, добрый молодец? - Сколько волею, а вдвое неволею! Не знаешь ли, баба-яга, тридесятого царства? - Нет, не ведаю! - сказала ягая и велела ему идти к своей середней сестре: та не знает ли?
Иван купеческий сын поблагодарил ее и отправился дальше; шел, шел, близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, приходит к такой же избушке, взошел - и тут баба-яга. - Фу-фу! - говорит. - Русского духу слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне сам пришел. Волей али неволей, добрый молодец? - Сколько волею, а вдвое неволею! Не знаешь ли, где тридесятое царство? - Нет, не знаю! - отвечала ягая и велела ему зайти к своей младшей сестре: та, может, и знает. - Коли она на тебя рассердится да захочет съесть тебя, ты возьми у ней три трубы и попроси поиграть на них: в первую трубу негромко играй, в другую погромче, а в третью еще громче -. Иван купеческий сын поблагодарил ягую и отправился дальше.
Шел-шел, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, наконец увидал избушку - стоит в чистом поле, на куричьих голяшках повертывается; взошел - и тут баба-яга. - Фу-фу! Русского духу слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне сам пришел! - сказала ягая и побежала зубы точить, чтобы съесть незваного гостя. Иван купеческий сын выпросил у ней три трубы, в первую негромко играл, в другую погромче, а в третью еще громче. Вдруг налетели со всех сторон всякие птицы; прилетела и жар-птица. - Садись скорей на меня, - сказала жар-птица, - и полетим, куда тебе надобно; а то баба-яга съест тебя! - Только успел сесть на нее, прибежала баба-яга, схватила жар-птицу за хвост и выдернула немало перьев.
Жар-птица полетела с Иваном купеческим сыном; долгое время неслась она по поднебесью и прилетела, наконец, к широкому морю. - Ну, Иван купеческий сын, тридесятое царство за этим морем лежит; перенесть тебя на ту сторону я не в силах; добирайся туда, как сам знаешь! - Иван купеческий сын слез с жар-птицы, поблагодарил и пошел по берегу.
Шел-шел - стоит избушка, взошел в нее; повстречала его старая старуха, напоила-накормила и стала спрашивать: куда идет, зачем странствует? Он рассказал ей, что идет в тридесятое царство, ищет царь-девицу, свою суженую. - Ах! - сказала старушка. - Уж она тебя не любит больше; если ты попадешься ей на глаза - царь-девица разорвет тебя: любовь ее далеко запрятана! - Как же достать ее? - Подожди немножко! У царь-девицы живет дочь моя и сегодня обещалась побывать ко мне; разве через нее как-нибудь узнаем -. Тут старуха обернула Ивана купеческого сына булавкою и воткнула в стену; ввечеру прилетела ее дочь. Мать стала ее спрашивать: не знает ли она, где любовь царь-девицы запрятана? - Не знаю, - отозвалась дочь и обещала допытаться про то у самой царь-девицы. На другой день она опять прилетела и сказала матери: На той стороне океана-моря стоит дуб, на дубу сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце любовь царь-девицы! -
Иван купеческий сын взял хлеба и отправился на сказанное место; нашел дуб, снял с него сундук, из него вынул зайца, из зайца утку, из утки яйцо и воротился с яичком к старухе. Настали скоро именины старухины; позвала она к себе в гости царь-девицу с тридцатью иными девицами, ее назваными сестрицами; энто яичко испекла, а Ивана купеческого сына срядила по-праздничному и спрятала.
Вдруг в полдень прилетают царь-девица и тридцать иных девиц, сели за стол, стали обедать; после обеда положила старушка всем по простому яичку, а царь-девице то самое, что Иван купеческий сын добыл. Она съела его и в ту ж минуту крепко-крепко полюбила Ивана купеческого сына. Старуха сейчас его вывела; сколько тут было радостей, сколько веселья! Уехала царь-девица вместе с женихом - купеческим сыном в свое царство; обвенчались и стали жить да быть да добро копить
А.Н. Афанасьев. Народные русские сказки. Т.2. Царь-девица. N232. Записано в Оренбургской губ.
http://feb-web.ru/feb/skazki/texts/af0/af2/af2-1822.htm

Царь-девица

Царь жила-была девица, -
Шепчет русска старина, -
Будто солнце светлолица,
Будто тихая весна.

Очи светлы голубые,
Брови черные дугой,
Огнь - уста, власы - златые,
Грудь - как лебедь белизной.

В жилках рук ее пуховых,
Как эфир, струилась кровь;
Между роз, зубов перловых,
Усмехалася любовь.

Родилась она в сорочке
Самой счастливой порой,
Ни в полудни, ни в полночке -
Алой, утренней зарей.

Кочет хлопал на нашесте
Крыльями, крича сто раз:
Северной звезды на свете
Нет прекрасней, как у нас.

Маковка злата церковна
Как горит средь красных дней.
Так священная корона
Мило теплилась на ней,

И вливала чувство тайно
С страхом чтить ее, дивясь;
К ней прийти необычайно
Было, не перекрестясь.

На нее смотреть не смели
И великие цари;
За решеткою сидели
На часах богатыри.

И Полканы всюду чудны
Дом стрегли ее и трон;
С колоколен самогудный
Слышался и ночью звон.

Терем был ее украшен
В солнцах, в месяцах, в звездах;
Отливались блесни с башен
Во осьми ее морях.

В рощах злачных, в лукоморье
Въявь гуляла и в саду,
Летом в лодочке на взморье,
На санках зимой по льду.

Конь под ней, как вихрь, крутился,
Чув девицу ездока, -
Полк за нею нимф тащился
По следам издалека.

Коз и зайцев быстроногих
Страсть была ее гонять,
Гладить ланей златорогих
И дерев под тенью спать.

Ей ни мошки не мешали,
Ни кузнечики дремать;
Тихо ветерки порхали,
Чтоб ее лишь обвевать.

И по веткам птички райски,
Скакивал заморский кот,
Пели соловьи китайски
И жужукал водомет.

Статно стоя, няньки, мамки
Одаль смели чуть дышать
И бояр к ней спозаранки
В спальню с делом допущать.

С ними так она вещала,
Как из облак божество;
Лежа царством управляла,
Их журя за шаловство.

Иногда же и тазала
Не одним уж язычком,
Если больно рассерчала,
То по кудрям башмачком.

Все они царя-девицы
Так боялись, как огня,
Крыли, прятали их лицы
От малейшего пятна.

И без памяти любили,
Что бесхитростна была;
Ей неправд не говорили,
Что сама им не лгала.

Шила ризы золотые,
Сплошь низала жемчугом.
Маслила брады седые
И не ссорилась с умом.

Жить давала всем в раздолье,
Плавали как в масле сыр;
Ездила на богомолье, -
Божеством ее всяк чтил.

Все поля ее златились
И шумели под серпом,
Тучные стада водились,
Горы капали сребром.

Слава доброго правленья
Разливалась всюду в свет
Все кричали с восхищенья,
Что ее мудрее нет.

Стиходеи ту ж бряцали
И на гуслях милу ложь;
В царствах инших повторяли
О царе-девице то ж.

И от этого-то грому
Поднялись к ней женихи
Вереницей к ее дому,
Как фазаньи петухи.

Царств за тридевять мудруя,
Вымышляли, как хвалить;
Вздохами любовь толкуя,
К ней боялись подступить.

На слонах и на верблюдах
Хан иной дары ей шлет,
Под ковром, на хинских блюдах,
Камень с гору самосвет.

Тот эдемского индея:
Гребень - звезд на нем нарост,
Пурпур - крылья, яхонт - шея,
Изумрудный - зоб и хвост.

Колпиц алы черевички
Нес - с бандорой тот плясать,
Горлиц нежные яички -
Нежно петь и воздыхать.

Но она им не склонялась,
Набожна была чресчур.
Только в шутках забавлялась,
Напущая на них дур.

Иль велела им трудиться:
Яблок райских ей искать,
Хохлик солнцев, чтоб светиться,
В тьме век младостью блистать.

Но они понадорвали
Свой живот, - и стали в пень;
Что искали - не сыскали,
И исчезли будто тень.

Тут откуда ни явился
Царь-царевич, или круль,
Ни людям не поклонился,
Ни на спаса не взглянул.

По бедру коня хлесть задню -
И в тот миг невидим стал, -
Шасть к царю-девице в спальню
И ее поцеловал,

Хоронилася платочком
И ворчала хоть в сердцах,
Но как вслед его окошком
Хлопнула, - вскричала: ах!

Конь к тому ж в пути обратном
Тронул сеть садовых струн:
Град познал в сем звуке страшном,
Что был дерзок Маркобрун.

Вот и встал дым коромыслом
От маяков по горам;
В мрачном воздухе навислом
Рев завыл и по церквам.

Клич прокликали в столице,
И гонцы всем дали весть,
Чтоб скакать к царю-девице
И, служа ей, - мстить за честь.

Заскрипели двери ржавы
Оружейниц древних лет,
Воспрянули мужи славы
И среди пустынных мест.

Правят снасти боевые
И булат и сталь острят;
Старые орлы, седые
С соколами в бой летят.

И свирепы кони в стойлах
Топают, храпят и ржут,
На холмах и на раздольях
Пыль вздымают, пену льют.

В слух пищали стенобойны,
Растворя чугунны рты,
Воют в час полночный, сонный,
Чтоб скорей в поход идти.

Идет в шкурах рать звериных,
С дубом, с пращей, с кистенем;
В перьях птичьих, в кожах рыбных,
И как холм течет чрез холм.

Занимает степи, луги
И насадами моря,
И кричит: помремте, други,
За девицу и царя!

Не пленила златом, свойством
Нас она, ни серебром;
Но лишь девичьим геройством,
Здравым и простым умом.

И так сими вождь речами
Взбудоражил войнов дух,
Что, подняв бугры плечами
Растрепали круля в пух.

И еще в его бы царстве
Только раз один шагнуть,
Света б не было в пространстве,
Чем его и вспомянуть.

Кровь народа Маркобруна
Уподобилась реке;
Он дрожал ее перуна
И в своем уж чердаке.

Но как он царя-девицы.
Нежный нрав довольно знал,
Стал пастух - и глас цевницы
Часто ей своей внушал.

- Виноват, - пел, - пред тобою,
Что прекрасна ты, мила.
- Сердце тронь мое рукою.
Сядь со мной! - она рекла...

Так и все красотки славны
Дерзостей не могут несть;
Все бывают своенравны,
Любят жены, девы честь

июнь 1812
Гаврила Романович Державин. Царь-девица. Первая публикация 1816
http://derzhavin.ouc.ru/tsar-devitsa.html
(22 июня Наполеон написал воззвание к войскам, в котором обвинил Россию в нарушении Тильзитского соглашения и назвал вторжение второй польской войной. Обещание воссоздать польское государство в границах Речи Посполитой привлекло в состав Великой армии много поляков. В 2 часа ночи 24 июня 1812 года по четырём наведённым выше Ковно мостам началась переправа французских войск через пограничный Неман)

То бо жречiе о ВЪдЪ сен гобзяншетi рЪкоста а тую украде одо не а не iмахом нынi Колбо не iмахом бранды наша а боянi так бЪхом сте невЪглаcie до конце i окуду сме
Млещень Стезь
http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_417.htm
Чертоги Царь-Девицы
http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_419.htm
К птице-Патанга
http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_420.htm
Царь-Девица и 30 кораблей
http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_421.htm
Соловей Будимирович
http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_422.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001