Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Евгений Васильевич Курдаков. В этих взлетаниях
от 27.03.10
  
Выразе


Традиция - это прежде всего наилучший способ самосохранения нации, это уверенный набор духовных незабываемостей, внутри которого самосознание блаженствует: оно помнит прошлое и предугадывает будущее - Е. Курдаков, род. 27.03.1940 в Оренбурге

Песня и говор…По весне разгоралось Солнце, удлинялся день, сходили снега. Прорастала трава на буграх, начинали зеленеть деревья. И стаями, полчищами, армадами налетали вдруг птицы. Они летели с юга, от солнца, и сами казались словно бы его порождением. Глухие и немые доселе очертания изменяющейся природы приобретали вдруг словно бы осмысленное звучание и даже название. Ведь и молодая трава, и зеленеющая листва деревьев, тянущиеся навстречу весеннему солнцу, были безмолвны и ничем, кроме собственной наглядности, не могли обозначить собственное же первотворение (Впрочем, в русских именах, полученных позже, но в связи с этим, - т.е. трава, дерева, - они вполне запечатлели глубинный празвук, связанный с именем яро, жарко разгорающейся весны, и сами стали знаковыми определителями,- но и это гораздо позже).
Воистину, вначале было Слово. Оно буквально витало в воздухе, воркуя, курлыча, без конца проговариваясь в говоре птичьем; оно с грохотом перекатывалось на все лады и в грачином мощном воронограе и в галочьем жестяном погромыхивании, и в высоком трубном гласе журавлей, и в трепещущем звоне жаворонков. И воробьи, винтом и ворохом, как пряжа с вороб, взрываясь вверх с проталин, прокатывали шелестящим гороховым щебетом все одно и то же слово. И если слово было Бог, то и птицы пели его имя…И Слово плоть бысть…
Весна начинается птицами. Не теми, что прилетают на готовое тепло, но сначала теми, которые зимовали и ждали весну вместе с людьми, - претерпев и выжив, - еле выжив и едва дотерпев.
Невзрачная ворона-самец, токующая на мерзлом осокоре ранним мартом, - взьерошенная, горбато кланяющаяся, - это уже весна, хотя и морозно еще, и ветер дышит ледяным запахом лежалого снега резко, болезненно, обжигающе.
Песнь токующей вороны предельно проста, даже первобытна: бесхитростный выкрик открытого звука, что-то наподобие хр-р-ла, - без какой-либо попытки выдать что-то помелодичнее, уж как получится. Никакого ритма между вскарками, и вся метрика этой песни зависит от ветра да от покачивания сучка. Чистая силлабика…
Но это уже весна! Воронье токованье - первый сигнал надвигающегося праздника года, встреча которого была, вероятно и самым первым человеческим праздником с той докалендарной поры, когда год делился надвое по весне: на жар и хлад…
Древнейший мучительный комплекс ожидания весны, ожидания возрождения был настолько острым, что празднества в честь нее растягивались на полтора-два месяца, от первого вскрика токующей вороны до прилета ласточек, от древнейшей языческой масленицы (полизуха, мясопуст, блиноед) и до Егорьева, Юрьева дня. в котором угадывается языческий Ярило. Обрядовые песни - веснянки, одни из наиболее древних в фольклоре славян, обращены в основном к птицам как к символам приближающейся весны, тепла, обновления:
Жаворонки, перепелушки,
Птички, ласточки,
Прилетите к нам!
Весну красную, весну ясную
Принесите нам!
Веснянки не пели, их кликали, т.е, кричали, выкликали, стоя обычно на пригорках, на крышах, бросая вверх обрядовое печенье, хлебцы, выпеченные в виде птиц, жавороночков:
Галушка, ключница!
Вылети с заморья,
Вынеси два ключа,
Два ключа золотые!
Замкни зиму холодную,
Отомкни лето, лето теплое!
Отомкнуть лето, которое мыкалось где-то, замкнутое стужей, призывали в своих веснянках и зимних птиц, тех, которые не улетали на зиму, как бы посылая их поторопить перелетных:
Синички-сестрички,
Тетки-чечетки,
Краснозобые снегирюшки
Щеглята-молодцы, воры- воробьи!
Вы по воле полетайте,
Вы на вольной поживите,
К нам весну скорей ведите!
И наконец, веснянки-встречи:
Не гуси летят, не лебеди,
Христос воскрес на весь белый свет!
где словно бы птичье наивно-детское определение Христа, в принципе, ни в чем не противоречило канону...
Самое удивительное в этих древнейших языческих кликах-песнях - их припевы, восходящие, может быть, к самым древнейшим языковым пластам, все эти бесконечные люли лялюшечки, люшечки-люли, лёлим-ё, лёлим, журчащие по весне с крыш и проталин. И если глубоко вслушаться в них, то нельзя не заметить некий общий принцип фонического коллективного озвучивания смены состояний, характерный для всего живого, имеющего голос, и для певчих птиц особенно.
Призвание весны и птиц было сложным коллективным обрядовым процессом, вызывающим словно бы ответную реакцию прилетающих с весною пернатых стай:
Ой лялё-лялё...
Oй йё-йё-лилё...
Ой люлю, люли-люли…
Доли-лёли-лёли-лё...
Подобными же припевами сопровождались и семицкие и троицкие песни" которые постепенно переходили в летние, русальские и купальские, понемногу изменяя и припевы свои:
Ой, рано й ру…
А релье, ладо…
Ой рай мой, рай…
Видимо не случайно весенние птицепризывные клики типа ой-лё сменялись летней торопливой констатацией ой-ра - зимне-весеннее солнце вместе с птицами продвинулось к апогею, к солнцестоянию лета, и без конца певшие до этого птицы постепенно замолкали, занятые своими гнездовыми заботами. Впрочем, как и люди…Великое круговое движение природы, смена ее состояний фиксировались и сопровождались одинаково и птичьим аккомпанементом, и человеческими песнями.
Может быть, оттого и древнейшие названия первобога-Солнца так неуловимо двойственны на всех языках, - парно-равнозначны, когда Солнце-Бог нес имена Яр, Ярий, Жар, Арр, Ра, Сур, Гор, Хоре и т.д. - и одновременно назывался Или, Илею, Гиль, Соль, Оле, Эль, Алла, Элоим и пр. Видимо, вначале это были значения летнего и зимнего, или верхнего и нижнего обликов одного и того же. Т.е. значение теряемого и долгожданного противу значений нескончаемого и беспощадного.
Мы не песню поем,
Хлебу честь отдаем, -
Илею, илею!
это из святочной наборной песни, а вот из егорьевской (летней):
Что-то в саде, что-то в саде
Зазвенело, зазвенело:
Юрья вода, юрья вода!
Видно, что Илия и Юрий - это нечто единое, равное, но в двух разных ипостасях, обличьях, - и не только разных. но и противоположных.
Каждый год свершался неизменяемый верховный черед; весеннее, льющееся, кликающее, летящее уступало место радеющему, страждущему, хотя тоже высокому и летящему: Илия уступал место Яриле, который в свою очередь заметался Илией...
Два птичьих первозвука, расслышанных человеком и наконец произнесенных им, были обращены не просто к Солнцу-светилу, но к Солнцу-жизни, основе всего сущего, и выбор 6ыл безошибочным. Эти два звукосмысла стали таким же двуединым и прочным стержнем языка, как и само Солнце - покровитель жизни - было вечным и главным земным благом (с.19-22).
Солнечная семья Много любопытного содержат в себе и сами имена птиц, хорошо запечатлевшие родительские воспоминания о предысториях человеческой речи и о системе и принципах первоначального называния мира.
Есть птицы, которые сами когда-то прокричали свое имя и продолжают кричать и напоминать его без конца: кукушка, перепел, кряква, чибис, синица, чайка сплюшка, канюк, чечетка, сверчок, пуночка, кулик, крачка, чиж, завирушка, тетерев, гаичка, желна, гагара и так далее...
Есть птицы, названные по особой внешности, характерным привычкам и повадкам; клест, сизоворонка, стриж, трясогузка, щегол, гоголь, лысуха, лазоревка, пастушок, лебедь (от альба - белый), зимородок, погоныш, цапля, лунь, козодой, дятел, вертишейка, мухоловка, поползень, зарянка, сокол и так далее...
Есть птицы, поименованные по той привычной им среде обитания, в которой они чаше всего пребывают: снегирь, дубровник, каменка, рябинник, камышевка, овсянка, просянка, травник, крапивник, кедровка, иволга и так далее...
Есть названия птиц, заимствованные в разное время у соседей, северных, восточных: павлин, гусь, дрофа (дудак), утка, филин, аист, фазан, майна, кеклик - и многие другие, в том числе, и целая группа куликов, имена которых были привнесены немецкой егерьской культурой: вальдшнеп, дупельшнеп, бекас, кроншнеп, гаршнеп и так далее...
Этими четырьмя группами почти полностью исчерпываются имена птиц всего огромного видового царства пернатых, - и нельзя было бы не удивиться некоторой небрежности, даже беглой необязательности имен, если бы не существовал еще особый небольшой круг птиц, названия которых несут в себе заботливую и тщательную неслучайность. Значительность для человека этих птиц подчеркивается еще тем, что ни одна из этой группы не является ни промысловой, ни жизненно важной, - но все они - или из прижилищных, или из особо наглядных, или из очень характерных видов. Вот эти птицы: орел, ворон и ворона, журавль и жаворонок, ястреб, сорока, воробей, коршун, коростель, сокол, голубь, соловей. Сюда можно отнести еще скворца, сорокопута, дрозда, варакушку, свиристелей и, пожалуй, грача и галку.
Бросается в глаза, что звуковые трансформы имен этой группы птиц несут в себе все те же древние модули - Оро и Оле, правда, весьма порой измененные, а иногда и едва угадываемые. Видимо, именно эти птицы тесно связывались человеком с природными изменениями, с полетом солнца в небесах, со сменой времен года, и их названия, запечатлев в себе сначала имя бога-взлета-солнца, обросли приклеенными к основе характерными видозвуковыми дополнениями (с.32-33)…
На крыльях духа Уже в глазах перволюдей, едва начавших осознавать себя и окружающий мир, птица перестала казаться только дичью и едой. Птица пела, и говор птичий, завороживший первочеловека, разбудил в нем скрытые эхолалические необходимости отзвука, предопределив и методы грядущего называния мира.
Но птица еще и летала, она олицетворяла собой то немыслимое состояние отрыва от земли и свободного парения, о котором мечталось и которое снилось детям людей, что помнилось потом всю жизнь. Судя по палеолитическим амулетам, изображающим длинношеих птиц с распластанными крыльями, - этим древнейшим костяным оберегам, - солнце с самого начала отождествилось со взлетающей птицей, самой яркой и желанной во всей вселенной, - а крестообразная форма талисманов, упростясь со временем до простого креста, так и осталась навсегда символом огня и солнца, летящего, как птица.
Потому-то мы и говорим сейчас о солнце как о птице: солнце встало, солнце село. Говорим еще: лето пролетело. Ведь и слово лето с необыкновенно долгим, льющимся е, такое летящее, парящее, наверняка вначале обозначало долгий лёт Солнца в течение теплого полугодия: ле-е-ето...
Садилось и поднималось солнце, летело лето, взлетали и кружились звезды, и странная одинокая птица Луна...
Летело время, годы, дни. Жизнь летела.
Порхали листья, сдернутые ветром с деревьев, порхало пламя, на опаре поднималось тесто, пар парил над котлами, парили мысли. Все взлетало, парило, взывало к взлетанию, - идея была рядом, но необходимость еще не наступила.
Скрежетали эпохи палеолита, не ведая о том. Кремнистые отщепы, сбитые с нуклеусов, утрамбовывались в плотные слои пешер, - надвигались и уходили ледники. Солнце боролось со змеями, Великий Потоп едва не поглотил род человеческий. Мир был беспощаден и непонятен, а духи неба далеки и равнодушны.
Но язык уже накопил огромные эмпирические знания, которые все труднее стало сберегать. Возникла потребность в способах их запоминания, а значит, и в специалисте, в посреднике между людьми и небом, посреднике компетентном и умелом, знающем землю и небо. Тысячелетия безотрывного наблюдения за птицами обьединили два птичьих понятия - взлетание и пенье - в одно, и это стало и принципом, и методом, идеей и способом...
Медленно утверждался удивительный статус шамана - певца, хранителя, лекаря, посредника, провидца, звездочета. Но прежде всего - человека-птицы, ибо для общения с небом нужно было уметь взлетать. Шаманы научились приводить в себя в такое состояние, когда сознание как бы освобождалось от физического груза тела и свободно воспаряло, поднимаясь ввысь. Достигалось это разными способами: самовнушением, глубокой сосредоточенностью, зельями, многочасовым молением-камланием до изнеможения, до состояния, похожего на потерю рассудка.
Способов было найдено множество, но принцип был один: состояние раскрепощенности духа должно быть обеспечено особой раскрепощенностью тела. Это можно назвать формулой вдохвоненья. Но в шаманы годился не всякий, это заметили давно. Им мог стать лишь тот, у кого предки уже были шаманами. Т.е. должна быть определенная наследственная запрограммированность, что можно сейчас назвать генетической предрасположенностью, носившей момент некоторой обреченности. Своеобразие психического содержания личности, обреченной стать шаманом, заключало в себе особый подбор качеств, которые и сейчас характерны для творчески одаренных личностей: фантазия, способности к самоуглубленности, имитационный талант и т.д.
Кроме того, шаману для общения с духами неба нужно было абсолютное доверие рода, и естественно, сам он своим суждением должен был обеспечить благоденствие рода. Это очень важный момент: шаман служил добру.
Наиболее древним духом-покровителем шаманов была птица:
Превратимся в ворона,
Понесемся плавно...
сообщал в песне-камлании тувинский шаман. Шаманы отправлялись на небеса верхом на гусях, лебедях, журавлях, орлах. У селькупов помощником шамана были журавли, у ненцев - гагары, у кетов, якутов - двуглавый орел.
Древность шаманских поверий такова, что помощниками сибирских шаманов, духами земли считались мамонты, схематическое изображение которых встречается на костюме шамана. Загадочная эта вещь - шаманское облачение: десятки, иногда сотни гремящих металлических фигур и предметов, весом порою до двух пудов, украшают куртку, штаны и шапку шамана. Когда-то, тысячи лет назад, эти подвески изготовлялись из камня, дерева, кости, позже - из меди, бронзы, еще позже - из железа. Костюм прошел все эпохи от палеолита и до ракетно-ядерного века, оставаясь неизменным в своем предназначении: он - носитель информации, максимально полной на каждый данный момент. Костюм шамана - это машина памяти, первокомпьютер человечества, запечатлевший все основные идеи в развитии, - от способов подсчета времени до видов орудий и средств передвижения.
Этнографы сейчас не сомневаются, что шаманизм - это одна из ранних стадий в развитии религиозных верований, следы которого хорошо читаются почти во всех религиях мира и мифотворчестве, фольклоре, в становлении статусов пророков, жрецов, магов, знахареев, волхвов, халдеев, - и в самом позднем статусе поэтов-певцов. У древних греков поэт-шаман взлетал все так же ввысь к Парнасу, хотя камлал уже не в чуме, но в храме Аполлона, приложившись при этом не к шаманской браге, настоянной на мухоморах, но к Кастальскому ключу. Духи неба стали музами, кобза или бубен - лирой, рогатая оленья шапка - лавровым венцом.
Круг обязанностей особого уполномоченного перед небом был велик, а льготы, кроме зыбкой славы, были ничтожны. Добровольный ходок в выси небесные, к парадным подъездам неведомого, он был традиционно ниш и жил на подаяние. И в древности понимали, что обильный гонорар развращает душу и стимулирует безделье. Шамана было принято держать на том натуральном минимуме, который позволял ему быть разве что сытым.
Метод оправдал себя, и традиция оказалась живучей. Все дервиши мира, все его юродивые, беднотыри и калики пepexoжие, а затем и поэты содержались в черном теле, но им не давали умирать, подкармливали на всякий случай этих возможных посредников и искупителей перед все еще непонятным небом.
Уже в начале нашего века измученный редакторами и болезнью печени Саша Черный мечтал о забытой и несбыточной натуральной оплате труда поэта:
Жить на вершине голой
Писать простые сонеты
И получать от людей из дола
Хлеб, вино и котлеты.
В этой горькой иронической миниатюре звучит все же некоторая претензия на творческую автономию и на снисхождение к поэтической блажи и уже ни намека на ответное служение...
Но поэты опустились на землю не сразу. В блистательную бpoнзовую эпоху Солнце, бывшее птицей, незаметно пересело в золотую Ладью, а позже в золотую колесницу. Шаманы стали жрецами и служили не столько роду-племени, сколько божеству. Прирученные кони приземлили ощущение полета, возникающее при быстром передвижении в пространстве. Взлетела птица-тройка, а у Пегаса отросли крылья. Мишура и видимость постепенно заслонили принцип, идея становилась не вполне понятной.
Древний поэт и путешественник Аристей где-то в глубинах заскифской Азии, обученный гипербореями умению взлетать и странствовать духом, в то время как тело оставалось недвижным на земле, был обьявлен на родине сумасшедшим. Блистал Парнас, хороводом кружились музы, журчал источник Гиппокрены, а поэты взлетали уже не сами, но верхом на крылатом Пегасе.
Но мне знаком латинской музы голос,
И я люблю парнасские цветы...
писал Пушкин, прекрасно, в общем-то, понимая всю условность явления поэту некоего духа - музы. Подозревал ли Александр Сергеевич, что прародина всех этих муз, Парнаса, Аида, чревовещающего Оракула, - здесь же, буквально под боком, на островах Онеги и в вятских глухих лесах? А в Михайловском, на прялке Арины Родионовны горели резные с росписью Три Солнца - древнейший знак мудрости и определения места, дошедший из палеолита (Уже гораздо позже Н. Рерих найдет этот знак в Гималаях и утвердит его символом охраны культуры...)
Летящая шаманская трехглавая птица, несущая Солнце, стала Аполлоном с тремя музами. Позже муз стало девять. Синкретное цельное искусство взлета и парения раздробилось на виды: с малым и взлетать стало легче, а совсем уже малым можно было и не взлетать.
Христианские догматики, переняв традиции, разобрались и в системе языческих взлетаний, упорядочив все это. Бог остался триединым, как три Солнца на шаманских бубнах, а иерархия небесных духов стала жесткой, как в армии:
Серафимы, херувимы, престоли;
Господства, силы, власти;
Начала, архангелы, ангелы -
иерархических стадий было тоже девять, как и муз, как и девять шаманских взлетаний...
Культура вдохновений гасла, забывалась, умирала. И когда человек впервые взлетел на аэроплане, его сразу назвали летчиком - точным, даже изящным определением, придуманным самым птичьим поэтом - В. Хлебниковым. Ведь летчик - это не тот, кто летает, но тот, кто производит полет (иначе звучало бы как - летатель). А художник Татлин, соорудивший махолет, который так и не взлетел, назвал его не без иронии - летатлин.
Духовное взлетание и в речи полностью подменилось физическим, а понятие вдохновения превратилось почти в нарицательное: взлетать в эмпиреи, витать в них стало просто неприличным. Появились слова летун, залетный, налетчик. И даже совершенно кощунственное слово - летучка, т.е. беглый сбор чиновников в кабинете начальника. А ведь само это слово обозначало когда-то всего-навсего летучую почту...
Костю шамана, пройдя тысячелетние метаморфозы, - через хламиды жрецов. Сарафаны магов и чародеев, багряницы государей, плпщаницы пророков и плащи миннезингеров, желтые коты футуристов и полувоенные френчи конструктивистов, - переродился в среднечиновничий костюм современного литератора, без атрибутики, которая хотя бы намеком обозначала бы избранность и способность к духовному взлету. Да и что можно подвесить к костюму современного поэта? Побрякушки лауреатских медалей, определяющие внешний, но не творческий внутренний ранг? Но ведь это знаки иного статуса...А для племени?
Вместе со статусом сменилось и предназначение. Конечно, современному поэту уже не нужно никого лечить, изгонять духов из чьего-то бренного тела, не нужно никого венчать…Ему не нужно разжигать костер под дождем, вырубать лодку из осокоря, взнуздывать и обьезжать лошадь, воспитывать собаку…Ему не нужно принимать роды, шить унты, коптить рыбу, ковать ножи и остроги, варить мухоморы для молельного питья, вырубать из колод богов…
Никто этого не требует от современного поэта, как и того, чтобы он взлетал духом, оставляя тело свое на полу кабинета бездыханным, на зыбкой грани жизни и смерти. Ведь его никто не призывал и не пересотворял, его душа не воспитывалась в дупле мирового дерева возле жилища Ары Дархары, и бог кузнецов Кыдай Бахсы не пытал огнем его страждущую душу (Поэтому лучше и не стучаться к нему юному начинающему Каму, который. В общем-то, и не подозревает, что летать здесь не научат…)
Потерянный статус - это и потерянный способ…
Но память языка, история и мифология еще полны следов самого удивительного человеческого открытия: взлетанья и пенья, и пока язык жив, будет жива и память об этом…
Все мифы и легенды человечества переполнены воспоминаниями о своих великих певцах-шаманах, в экстазе все усложнявшихся камланий, вещаний и пророчеств развивших и сохранивших высокий способ говорения человечества с небом.
Там, в клубящейся, туманной дымке отдалений еще живут великие собиратели мира, изобретатели крыльев, хранители души и памяти сущего.
Там египетский Птах создает мир языком и сердцем.
Там юный белокурый Давид лечит царя Саула игрой на гуслях.
Там Орфей поет, завораживая леса и горы.
Там Один с двумя воронами на плечах ворожит и шаманит.
Там поет гусляр Садко, чародей Вяйнямейнен слагает заговорные руны, разговаривает с птицами Франциск Ассизский, поэт Вьяса собирает Махабхарату, Вишкамитра - Ригведу, Вальмики - Рамаяму.
Там прорицает Гесиод, волхвует Велес, бредут, бряцая на кифарах, вещие слепцы Тиррессий, Гомер и Фамирид.
Там мудрец Эдип разгадывает загадки, шаман Коркут звенит на изобретенной им кобыле, а кельтский шаман Огма уже изобрел письменность…
Там поет вещий Боян, внук Велеса, передавший свой взлетающий дар одному из последних волхвов мира - безымянному автору Слова о полку Игореве, песнь которого, счастливо дошедшая до нас, продолжает волновать и мучить своей волшебной музыкой, сохранившей в себе все изначальные свойства древнего взлетающего камлания (с.56-62)
Великая стая Птенец еще в яйце слышит голоса своих родителей и даже послушно выполняет приказ на выклевывание. Вылупившись, он начинает жадно впитывать и земные хоры своей родины, своего леса, поля, воды и конечно говор своих родителей.
Слетыши добросовестно усваивают видовое пение, т.е. словарь, язык соплеменников, без чего им не прожить, но каждый в меру способностей наращивает и обогащает свою песню индивидуальными оттенками. И что очень важно, - всегда в пределах видового языка, даже и в том случае, когда речь идет о прямом пересмешничанье, которое чаще всего является одной из форм звуковой мимикрии, т.е маскировки.
Начинающие певцы очень чутки и восприимчивы, это хорошо знают все любители певчих. Юных кенарят, например, лучше всего воспитывать на пенье опытного старого самца с репетиторами в виде синицы и овсянки, обладающими очень чистыми голосами. А держать их лучше подальше от окна, от вульгарных звуков улицы, чтобы они, не дай Бог, не переняли бы вдруг воробьиного чириканья, скрипучие звуки которого навсегда испортят им голос (Кстати, начальное запечатление добротного звукового фона важно не только для птичьих детей. Если и человеческого детеныша воспитывать сызмала на языке, допустим, какой-нибудь районной газеты, то в зрелости он едва ли сможет продуктивно и внятно выражать свои мысли).
Птицы растут, взрослеют и все усерднее начинают перенимать у отца видовую песню. У отца, т.к. у певчих поют только самцы. Песня певцов еще очень несовершенна, малогармонична, полна спотыкающихся и проходных звуков. Но слетыши уже поют вовсю, им, наверное, кажется, что они достигли мастерства и вершины, и не подозревают, что главное учение только лишь начинается. Птицеловы в это время отсаживают певца-наставника в отдельную клетку неподалеку, ибо слетыши уже не дают ему петь, буквально заглушая его и почти не воспринимают уроков.
Это очень интересный момент - нельзя допускать, во-первых, чтобы юные горлохваты остались недоучками, а, во-вторых, необходимо дать возможность старому певцу исполнить до конца свой наставнический долг. Учение идет уже более естественно, спокойно, конкуренция возникает лишь между самими слетышами, а прекрасное пенье мэтра, старого наставника, доносится без помех из возвышенного далека, неназойливо являя потрясенным ученикам пример истинного и непостижимого совершенства.
В пределах видовой песни у птицы постепенно возникают обязательные варианты, исполняемые в строго определенных случаях жизни. Орнитологи обьяснили птичьи вокализы девятью поведенческими циклами: общение с детенышем; общение с родителями, ориентировочные песни; контактные вокализы, песни игровые; песни половые; защитные песни; песни агрессивные; пересмешничество.
Интересно, что столько же - девять - основных групп содержит в себе и человеческая поэзия: стихи колыбельно-детские, стихи о родителях, о родине, о дружбе, о творчестве, о насущном, о любви, о славе (т.е. военно-патриотические), и наконец, сатира. Деление предельно грубое, но как ни странно, достаточно плодотворное...
Кроме чисто биологических позывов на песню, у птиц обострены позывы и чисто гармонические. Когда около клетки с певчими птицами включают громкое радио или телевизор, самцы немедленно начинают петь. Хаос разнообразных звуков, исходящих из радиоисточника (а для птиц даже человеческая речь - сплошная звуковая мешанина). Вызывает у певчих труднообьяснимую необходимость привести в порядок какофонию, хаос, ритмизировать его или облагородить.
Песня в это время как бы выскристаллизовывается, конденсируется из шумов, и то, что мелодия исходит именно из этих глубинных инстинктивных побуждений, подтверждается и тональностью песни, всегда находящейся в определенной звуковой гармонии с услышанным. Это нагляднейший пример выделения отдельных звуков из общих звуковых хоров, причем в полной гармонии с самими хорами (Впрочем, иначе и быть не может - дисгармоничное встречное пение лишь увеличило бы какофонию)...
Залитературенность же нынешней поэзии такова, что вопрос о соответствии ее чему-то изначальному просто зависает в воздухе. Человек, в конце концов - поющий примат, и нетрудно предположить у него, как существа, единосходного с остальными земными существами, своей обязательной видовой песни. Не песни, как таковой, т.е. поющихся слов или слов на музыку, но того базового сонарного субстрата, который делает эмоционально понятной любую речь, на каком бы языке она не была бы произнесена. Видимо, наиболее общими для людей будут интонации плачей, плясовых и боевых выкриков и, конечно, колыбельные песни. Но как раз эти виды в современной поэзии почти начисто отсутствуют или искажены (залитературены) до неузнаваемости.
Поиски природности поэзии, как и поиск его истинного статута, шли сложными, иногда окольными путями, теряясь и возникая в виде, порою совершенно измененном и неузнаваемом. Основные искажения накапливались старательностью тугоухой посредственности и агрессивной напористостью пересмешничества.
Пересмешничество, подражание тайное и явное, и среди птиц распространено в гораздо большей степени, чем это принято считать. Это естественно для существ с тонким слухом: среди птиц трудно найти вид, который не воспроизводил бы более или менее охотно голоса соседей.
Есть птицы, поющие вообще не своим голосом: варакушка, подражающая соловью; попугай, подражающий вообще всему на свете; скворец, охотно вбирающий в свои песни даже механические звуки; ворон, хорошо имитирующий человеческую речь.
Кстати, эта особенность ворона была замечена, видимо, уже в глубокой древности, недаром он звался вещим и был одним из главнейших символов шаманов: Ной, выпускающий ворона; Один с двумя воронами на плечах...
У людей отношение к пересмешничеству в общем-то всегда было ироничным: попугай, сколь он ни забавен, в коне концов всегда был попка-дурак, - и в этом случае хорошо выражено народное отношение к вторичному.
Варакушка, так и останется варакушкой (от - варакушить. Вракать, врать, т.е. передразнивать), - как бы она ни старалась спеть под соловья, соловьем ей никогда не быть.
Впрочем, и соловей ничего не терял из своей репутации первопевца, сколько бы его ни передразнивали, ибо сам соловей никогда не пересмешничает...
Волхв и скоморох - между ними всегда была огромная разница. Волхвы были первичны в своем выстраданном через пересотворение призвании помнить, хранить, беречь, будить; скоморохи же - пересмешничали. Волхв был личностью, скоморох - частью явления...
В этой тяге и вечном поиске первым и главным помощником и учителем является сам язык, ежедневная речь, лексика, древние песни, сказки, сказания, сам речевой воздух, пронизанный глубоким пониманием единства полета и песни, призвания и служения, духовного пересотворения для творческого постижения мира.
Из глубин мифов, легенд, примет и поверий летят к нам великие птицы прошлого, птицы Взлета и Языка, над и рядом с человечеством, всегда возвышенные, загадочные и почти непонятные сейчас нам.
Вереницы, станицы, воздушные армады небесных созданий, полудухов и птицебогов, чуть шевеля огнеперыми крылами, наплывают из сизовато-вечерней мглы времени, заставляя все же убедиться в неслучайности их взлета.
Выше всех в этой солнечной стае парит Орел, а рядом - птица Феникс - прообраз умирающего, но вечно воскресающего бога - Солнца, золотая птица Вено, чей полет и бессмертие отмечались когда-то венками и янтарным вином винограда на летних празднествах венедов в дубровых рощах близ теперешних Вены и Венеции.
Справа и слева от Феникса летят Жар-птица русских сказок и скифо-иранский Финист - ясный сокол.
Где-то неподалеку, а может, чуть выше, почти не двигая кроваво-красными крылами, парят птица Фаена со своим двойником - златоперой Гарудой.
С вершины Альб-урза поднимается птицесобака симург, навстречу которой спешит с севера птица Карс, а с юга - Рух.
Где-то за Рипейскими горами в стране одноглазых аримаспов злобно взлаивают грифы - кровавые зевсовы птицепсы.
Вот наплываю новою запоздалою волною бесконечные куропеты и птахи, куры-рябы, великие вороны и двуглавые гагары, Сокол Ясеый, Лебедь Белая и Голубь Сизокрылый.
И совсем уже рядом, близко и низко, просто рукой подать, спешат гуси-лебеди, сороки-вороны, утушка луговая, - и с посвистом в огне, в клубах махорочного дыма проносятся прямо над головой соловей-пташечка, чижик-пыжик и цыпленок жареный...
Где-то вдали все кричат горгоны, форкиды и стимфалиды Геракла, поет Сирин, вещает чревом Алконост, скрипят крылья Дедала, гогочут гуси, спасшие Рим, синица поджигает море, аисты приносят детей, каркает на свою голову ворона, гордо реет буревестник, а каждый кулик в промозглых топях северной Европы свое болото хвалит...
Пролетев такие дали, птицы не могли не пообтрепать свои божественные крылья, измельчав и облиняв за тысячелетия.
Вот они уже перестали возжигать Солнце и приносить весну. Ворожить, накаркивать судьбу, хотя еще продолжают куковать оставшиеся годы и стучаться грудью в оконницу, предвещая скорую (чаще - неприятную) весть.
Но что бы ни случилось, как бы мы ни отгораживались сейчас от живой земли, от деревьев и птиц асфальтом и бетоном, как бы ни отворачивались от неба к экранам телевизоров, - птицы живут с нами, будут жить и тогда, когда последних из них мы загоним в Красную книгу.
Потому что они навсегда поселились в нашем языке, в звуках нашей речи, пронзив ее когда-то раз и навсегда горловыми Оро и Оле. Ведь мы разговариваем друг с другом, почти не замечая этого, на птичьем языке (с.76-88)
Евгений Васильевич Курдаков. Избранные исследования. В этих взлетаниях - Великий Новгород: Новгородский гос. ун-т им. Ярослава Мудрого, 2009
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_111.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001