Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
А.Н. Пыпин. Особый русский язык
от 17.03.10
  
Выразе


Язык - твердых - русинов есть вообще нечто странное и путанное: когда они думают, что пишут (и говорят?) на русском языке, нашему читателю их писания напоминают - вовсе не наш нынешний язык, язык Пушкина, Тургенева, язык современной научной литературы, а скорее язык прошлого века - Ломоносова, Сумарокова и т.п.: так он старомоден, искусствен, тяжеловёсен, а вместе и пересыпан местными особенностями.


Особый русский язык
(Иероним Аноним. Повести и рассказы. Юбилейное иэдание общ. Академический Кружок. Львов, 1882-1887)

У нас более или менее известно существование Галиции, сопредельной австрийской провинции, населенной в большинстве чисто русским (южно-русским) народом; из истории помнят, что это было некогда русское галицкое княжение, которое с половины XIV-го века подпало под власть Польши и затем, после долгой бурной судьбы в составе Речи-Посполитой, по разделам Польши досталось Австрии; в последнее время до русского общества доходили, впрочем, более или менее отрывочные, известия о внутренней борьбе, совершавшейся в Галиции, о стремлениях галицких патриотов поднять положение русского народа, о их спорах с поляками, которые по преданию старого господства и сословных преимуществ не хотят слышать об уступках, - и вместе о домашних спорах самих русских галичан. Одни из них, создавая себе идеальное представление о едином русском народе от Карпат до Камчатки, стремились к нравственно-национальному единству с этим народом, а друге, (как это надо признать) не сочувствуя политическому быту великого русского народа, ограничивают свои симпатии более тесной средой своего собственного народа и его ближайших единоплеменников - южной ветви русского народа, малороссиян, которая по их теоретическому взгляду составляет отдельное этнологическое целое и имеет право особого культурного и литературного существования. В последнее время русское общество получило и более близкие сведения о наших единоплеменниках галичанах: некоторые из них (именно из первой упомянутой группы) приняли известное участие в деле новейшего возсоединения униатов, наконец переселялись в Россию, как недавно умерший Головацкий, как гг. Наумович и Площанский, или как те учителя латинской и греческой грамматики, которые создали себе довольно определенную репутацию.
Но у нас почти абсолютно неизвестны подробности внутренней жизни этого галицкого народа, и та небольшая, но довольно оживленная литература, в которой выражается и быт народа, и стремления его более образованного класса. И в русской, и в галицкой печати (в последней, у людей первой категории) было очень много говорено о глубоких национальных началах, соединяющих или долженствующих соединять оба племени или великое племя - с его небольшой отраслью, оторванной от целого внешними насилиями природы; не мало было брошено укоров тем, которые недоумевали о необходимости и самой возможности этого единства и думали только о своем галицко-русском народе, который при всех исторических связях с древнею восточною Русью оставался особым народом, мало имеющим общего с тем, что развилось приблизительно с XIV-го века на русском северо-востоке, и связанным по ближайшим историческим преданиям, обычаю и языку только с южно-русским народом империи; - при всем том наше братство и единство с галичанами остается весьма проблематическим или, по крайней мере, чрезвычайно слабым и зачаточным. Галичане очень мало знают современную русскую литературу и, как прочие братья-славяне, начинают узнавать ее только потому, что о ней в последнее время стали много говорить сами немцы.
Это незнание, происходящее ближайшим образом от обоюдного недостатка сношений, довольно понятно, но оно имеет и свои более глубокие исторические причины. Прежде всего, жизнь русского государства и громадного русского народа так далека от небольшого галицкого племени, издавна живущего в пределах чуждых государств, что здесь не может быть непосредственного близкого интереса; умственная жизнь русского общества и в старые времена московского царства, и особливо с XVIII-го века и в новейшее время, имела так мало общего с тем, что делалось в Галиции, что многое в ней не только чуждо галичанам, но без настоящего, почти специального изучения будет просто непонятно; в настоящее время склад русского общества и народа еще больше осложнился, так что понимание становится еще труднее; самые формы русского быта для галичанина чужды и необычны; наконец и русский язык, образовавшийся в условиях, опять неизвестных Галиции, и притом диалектически различный для галичанина, не учившегося ему особо, должен быть не вполне вразумителен. То же самое в обратную сторону должен испытывать русский читатель, обращаясь к галицко-русской жизни и литературе: этот край так удален от нас историей, что жизнь его становится понятна только путем изучения; его современное положение, племенные и политические отношения не имеют ничего общего с нашими привычными понятиями. Если мы можем более или менее удобно осваиваться с особенностями нашей Малороссии, то это весьма естественно после политического и образовательного объединения, начавшегося еще с половины ХVII-го века, - но ничего этого не было у нас с Галицией: она осталась в тех условиях польского (прежде политического, ныне культурного) господства, которые для нашей Малороссии прекратились уже более двухсот лет назад; она остается с унией и многими старыми бытовыми порядками, которые давно прошли для Малороссии и тем менее понятны для нас.
Книжный язык современной галицкой Руси до сих пор остается в переходном положении, в роде того, в каком был южно-русский язык в XVII столетии, на пол-пути между народным и школьно-церковным, или наш литературный язык в первой половине XVIII-го века, когда в нем сталкивались самые разнородные элементы: и живая народная речь, и формы и слова церковно-славянские, и целый запас слов иностранных из школы, из техники и из латино-немецкой канцелярии. Когда в эпоху галицко-русского возрождения, с 1830-х годов, возник по необходимости вопрос о литературном языке, которым должна была говорить начинающаяся литература, этот вопрос представил чрезвычайный и, кажется, едва одолимые трудности. Действительно, в эту эпоху всеобщего славянского оживления дело шло о том, чтобы поднять угнетенное до тех пор чувство своей народности: начались усердные этнографические поиски, собирались исторические предания, изследовался народный быт, предпринимались заботы о пробуждении сознания в массах, и понятно, что к народу надо было обратиться на том языке, какой был бы ему родным и понятным; действовал вместе с тем пример нашей Малороссии, где параллельное движение вызвало небольшую литературу на чисто народном языке; но чувствовалось также, что средства народного языка недостаточны для произведений научного характера, а вместе с тем в старых памятниках южно-русской литературы и в хранившемся церковном употреблении привычны были элементы церковно-славянского языка (в их северно-русской и южно-русской модификации), - и в результате всего этого стал складываться тот особый русский язык, который с тех пор и доныне отличает галицко-русскую литературу.
Нельзя сказать, однако, чтобы этот язык установился во что-нибудь определенное даже теперь, по истечении полувека с начала новейшего галицко-русского возрождения. Разнообразные элементы языка, каким пользуются галицко-русские писатели, до сих пор находятся в состоянии брожения и настоящей борьбы. Нам случалось говорить об этом положении вещей, о  -твердых - русинах, которые настаивают на единстве русского племени и языка от Карпат до Камчатки и желают писать на нашем русском литературном языке, и партии народнической, которая стоит за отдельность южно-русского племени и языка и держится последнего в своих литературных трудах. Таким образом, немногочисленные литературные силы небольшой народности (в пределах Австрии) разделены на два лагеря, относящееся друг к другу весьма враждебно. Притом в каждом лагере его литературное оружие далеко не прочно, не представляет ясной, для всех обязательной системы. Язык - твердых - русинов есть вообще нечто странное и путанное: когда они думают, что пишут (и говорят?) на русском языке, нашему читателю их писания напоминают - вовсе не наш нынешний язык, язык Пушкина, Тургенева, язык современной научной литературы, а скорее язык прошлого века - Ломоносова, Сумарокова и т.п.: так он старомоден, искусствен, тяжеловёсен, а вместе и пересыпан местными особенностями. С другой стороны язык народной партии также не всеми выдерживается в предполагаемой чистоте: когда одни, повидимому, привыкли в изложении на южно-русском (галицком) языке, другие колеблются в его формах и делают заимствования форм, слов и оборотов из книжного русского языка. Наконец, те и другие встречаются с внешними условиями, которая неодолимо действуют на литературный язык, придавая ему специальную местную складку, и отделяют его одинаково и от литературного великорусского, и от нашего малорусского языка. Дело в том, что в то время как  - твердые - русины не знают хорошо нашего русского языка (которым желают писать), их противники находятся также в затруднительном положении: чистый народный язык может быть выдержан разве только в поэзии, в беллетристике, в повестях из народного быта и тому подобному, но он оказывается недостаточным в литературе научной и политической, как и для поэтических произведений более сложного содержания. Наука требует развития целой терминологии, которая едва ли может образоваться без обширной, между прочим, университетской научной работы на этом языке; с другой стороны, жизнь политическая, которая в последние десятилетия становится важным интересом галицко-русского общества, идет по преимуществу не на русском, а на немецком и польском языке. Читая галицко-русские газеты, в их политическом отделе, русский читатель встречается с целою массой терминов и выражений общественно-политической жизни, прилаженных с немецкого или повторенных с польского и совершенно неизвестных русскому языку в обеих наших его отраслях. Это доходить иногда до такой степени, что иные фразы (надо думать, не в особенно умелых руках) кажутся как будто польскими, переписанными по-русски.
Состояние языка бывает в большей степени отражением самой жизни. Галицко-pyccкий быт всего больше подлинного русского (т.е. южного) сохранил, конечно, в низших народных слоях, сохранил не в силу того полу-мистического представления, что народ есть верный хранитель истинного предания, а интеллигенция и т.д., а просто в силу того, что быт народного слоя, с его элементарным трудом, в его обыкновенно экономически стесненном и в Галиции нередко бедственном положении, с его недостатком и даже невозможностью сколько-нибудь широкого школьного образования, - что этот быт всего меньше испытывает те культурные влияния, каким гораздо легче подпадают городские, более достаточные и более образованные слои. В этих последних слоях галицко-русского общества издавна складываются бытовые черты чисто местного характера, опять несходный с общественной жизнью России, и северной, и южной. Это было вполне естественно; долгие годы сожительства с польским обществом и нравами, а в последнее столетие влияние немецкого управления, школ и канцелярий, наконец светских обычаев и мод, не могли не отражаться на галицко-русском быте, особенно в том городском населении, которое всего чаще вступает в соприкосновение с элементом польским и немецким. Сопротивление почти немыслимо: еслибы существовал в галицко-русском народе свой аристократический высший класс, он мог бы иметь руководящее влияние по своему общественному положению и богатству, но в Галиции этот класс, старое боярство, еще с ХIV-го века стал подпадать польскому влиянию и давно уже превратился в польскую аристократию; городское мещанство в прежнее время довольно упорно держалось старых русских преданий, но в конце концов его энергия была сломлена; политическое господство Польши и уния, затем немецкое господство разорвали его связь с восточными единоплеменниками и предоставили его самому себе, без патриотического центра и руководства. В последние десятилетия в галицко-русской жизни начинает развиваться политическое сознание: повидимому оно делает успехи, но история так запутала отношения этого осколка русского племени, что не мудрено, что его представители в новейшее время не в силах были разрешить фатального недоумения: что они такое, где их отечество, к кому им примкнуть и куда стремиться?
Очевидно, отсюда должна была выростать масса трудных положений, недоумений и противоречий, - из которых только немногое достигает до нашего сведения. Предоставленные своим скудным силам, ведя борьбу на тесном пространстве, галицкие патриоты становятся тем нетерпимее и исключительнее, доводят до крайности свои положения, а также и сбиваются с пути. Иным - твердым - русинам казалось, наконец, единственным выходом -буквальный выход из своего отечества, как это сделал Головацкий; иные из своей пропаганды единого русского отечества делали выгодную аферу, в конце концов дискредитируя дома и самих себя, и свою идею, а мы, не зная их похождений, приветствуем их как заслуженных славянских братьев. Другая сторона, полагая, что ведет чисто народное дело, доходит до другой крайности, проповедуя отдельность и исключительность южно-русского племени, отвергая солидарность с русской литературой и давая фантазии гораздо более места, чем следует по положению вещей и по истории. Если они (как и их противники) кончают тем, что не знают русской литературы, то есть того лучшего, что было ею создано, и тем, конечно, стесняют запас нравственно-образовательного содержания, какой мог бы быть почерпнуть из этого столь близкого источника, то мы, с своей стороны, в сущности отталкиваем эту литературу родственного народа, - которую должны были бы знать и которой могли бы принести помощь, - когда встречаем ее цензурными запрещениями.
В настоящем случае мы хотим остановиться на одном писателе этой литературы.
Вероятно, только очень немногим людям, которые интересуются у нас галицко-русской словесностью, известно имя писателя, заглавие сочинений которого мы выше поставили; между тем это имя весьма популярное между русскими галичанами, и  Иероним Аноним считается одним из лучших современных представителей их литературы. Издание его повестей и разсказов сделано академическим кружком, то есть обществом русских студентов во Львове, на память десятилетней годовщины этого кружка. Приводим несколько слов из предисловия кружка, чтобы показать, какое значение придается в самом молодом поколении произведения Анонима, а вместе - каким языком пишут в Галиции по-русски.
- Много у нас пишут и говорят об успехах сделанных в последныи времена на поприще возбуждения русско-народной жизни в Галичине. Мы далекии от пессимизма, признаем, что много, очень много сменилося в лучшее, но не лзя замолчати, что надежды, оживлявшии первых поборников святой нашей справы, еще далеко не осуществленныи. Правда, интелигенция нашая, с изъятием людей запродавших свое народное достоинство, не стыдается теперь родного слова, но чи стается (становится ли) она тем самым русскою? Нет! Только речь у нея русская, а мысли, чувства, идеалы - чуждыи!
- Познавати свой народ учатся у нас из Брашевских, Захарьясевичев, Сахер-Масохов и проч. - не позорь ли то? Не отдаляете ли нас тое чем раз более от того народа, который один съумел сохранити все памятники великой минувшести?
Крайная отже (поэтому) потреба ширенья родной беллетристики, которая могла бы освободити нас от чужих, так вредных произведений - наглядна. Тожь думаем, что не могли мы почтити десятилетней годовщины основания Академического Кружка полезнейшим отечеству делом, як изданием повестей самого лучшаго нашего новелиста.
- Теперь передаем их Вам, Отцы наши, который учили нас любви в всему родному, да будете тое для Вас доказом, что труды Вашии не были безуспешными; передаем их Вам, русскии красавицы, из них уведаете, что и родное слово в состоянии поднести духа, загрети сердце; наконец, передаем их и Вам, юныи русскии братья, крепется родною мыслью, бо поприще для Вашей будущей деятельности великое!
С верою наперед! -
Настоящее имя Анонима есть Хиляк (Владимир Игнатьевич). Краткая биография, приложенная к четвертому тому, настоящего издания, так говорит о начале и развитии его литературной деятельности (приводим опять слова подлинника, для образчика языка).
- Среди умственного застоя, вызванного главно политическими неудачами и среди породившейся вследствие того апатии, отзывался постоянно голос из-под Лемковского Бескида, который под видом прехороших повестей и розсказов стремел розбудити духа спящей блаженным сном Галицкой Руси. Голос тот приобрел себе вскоре большую популярность. Кому же у нас неизвестны повести и разсказы: Шибеничный верх, Польский патриот, Влечение сердцем, Повесть в пору, Русская доля и прочии? Читались они на разхват; каждый чувствовался ободренным и спрашивал: Кто их автор? Но имя автора скрывалось долшее время под разными псевдонимами; вскоре же узнали любопытныи, что автором тех чрезвычайно занимательных и многоценных повестей и розсказов есть: о. Владимир Игнатьевич Хиляк, приходский священник в Бортном, горлицкого повета, известный под псевдонимами: Иероним Aноним, В. Нелях,  Я Сам, Некий -.
Биография Хиляка есть скромная биография галицкого униатского священника. Он родился в 1843г., в так называемой Лемковщине, на западной границе Галиции с Венгрией. Сюда заходят отроги Карпат, называемых здесь Бескидом или Бескидами; этот край заселен особою ветвью галицко-русского народа, которая называется лемками. Край очень бедный, и на изображении его много раз останавливается Хиляк в своих повестях и разсказах. Отец Хиляка - также приходский священник, еще живой в 1887 году. Хиляк был младшим из детей Игнатия; окончивши образование в шести классной гимназии в Новом-Сандеце, он прошел седьмой и восьмой класс в католической высшей гимназии в Пряшеве, в соседнем словацком краю в Венгрии. Потом он посещал три года лекции богословского факультета во львовском университете, и четвертый год в епархиальном заведении в Перемышле. По окончании курса, он женился на дочери священника, имевшего приход в Избах - местности, в которой происходить действие его большой исторической повести Шибеничный верх - и в 1866 году получил рукоположение. Его пастырская деятельность с тех пор и, кажется, доныне проходит в этом родном его крае,- среди бедного населения и в крайне скромной его собственной обстановке. Вскоре по рукоположении ему поручено было заведение приходом (т.е. пока исправление должности приходского священника), где до него в течение десяти лет сменилось двенадцать священников; в этом приходе, который называется собственно Долина, но имеет также не без причины прозвище Голодовки, Хиляк пробыл два года, и после него этот приход не был замещен вовсе по отсутствии желающих его занять. Затем года два он заведовал еще другим приходом и, наконец, в 1871 году сделался действительным приходником, то есть получил настоящий приход в селе Бортном; повидимому, приход был также незавидный, потому что он один явился желающим получить его. Биограф Хиляка удивляется, что, живя в таком бедном приходе, обремененный большим семейством и своими церковными обязанностями, почтенный священник находит время, чтобы посвящать свой труд и литературе. - Следует удивлятись громадному таланту о. Владимира, -замечает биограф, - таланту, который при таких стесненных обстоятельствах не потерял ни своей живучести, ни силы; есть то, однако, участью всех даровитейших галицко-русских писателей, что они принуждены боротися со всякими противностями и превратностями судьбы -.
С тех пор, как его жизнь установилась, наконец, в селе Бортном, началась литературная деятельность Хиляка. С 1872 года и до 1887, он написал целый ряд повестей и разсказов, которые печатались главным образом в газете Слово, а также в Новом Проломе, Временнике Ставропигийского института и других изданиях. Галицкие критики, как и биограф Хиляка, Ив. Левицкий, ставят очень высоко его произведения. - Повести и разсказы о. Владимира, - говорит Левицкий (один из лучших южно-русских писателей), в которых он не пропустил ни одного важнейшего вопроса, касающегося нашей народной жизни, не коснувшись его, отличаются чрезвычайно легким слогом, поэтичностью, юмором с примесью иронии и сарказма, як также художественным переведением не только поодиноких действий, но целая акция действующих лиц выходит из-под пера его оконченною так вполне, что, читая которую-нибудь из его повестей или розсказов, кажется нам, что находимся среди действующих лиц и смотрим на них собственными глазами -.
Критик значительно преувеличил, сказавши, что Хиляк не пропустил ни одного важного вопроса, касающегося галицко-русской народной жизни: если бы это было так, мы имели бы перед собой в высшей степени интересное литературное явление. На деле, содержание его произведений не так широко, но и в настоящем их объеме они в разных отношениях заслуживают внимания и могли бы поинтересовать и русских читателей.
Изданные теперь труды Хиляка заключают, кажется, полное собрание его беллетристики (кроме, может быть, еще более новых): мы находим здесь одну большую историческую повесть из второй половины прошлого столетия и ряд разсказов из современной галицко-русской жизни, которые отчасти касаются образованного круга общества и воспоминаний студенческого быта, отчасти сельской народной жизни. Историческая повесть, Шибеничный верх, построенная частью на документальных сведениях, частью на местных преданиях, относится к 1768 году и разсказывает о хозяйничанье польских конфедератов (перед первым разделом Польши) в той самой Лемковщине, которая составляет родину и место жительства самого писателя. На главной сцене - отношения поляков к местному русинскому населению; эти отношения автор изображает самыми мрачными красками. Конфедераты не только разоряли народ реквизициями, но совершали и другие насилия, соединенные с коварством. Военные нравы, и в военное время, не отличаются мягкостью; автор, кажется, это знает, но он именно рисует коварное злодейство, которое губит ничем неповинную крестьянскую семью: глава семьи гибнет на виселице (шибенице), дочь-девушка теряет рассудок, и т.д. В конце концов порок наказывается, и главный виновник, польский ротмистр, преследуемый мстителями, казнит себя самоубийством на том самом месте, где было совершено его злодеяние. Сами галицкие критики, высоко ценя повесть, находят в ней недостатки, именно некоторую искусственность; на наш взгляд эти недостатки покажутся, вероятно, еще значительнее; ее манера несколько старомодная, мелодраматическая, но при всем том есть в ней и положительные достоинства -в особенности в картинах народного быта, написанных всегда с любовью и хорошим знанием.
В исторической повести Хиляка уже сказывается одна черта галицкой жизни - племенная и политическая вражда в польскому элементу. Мы не раз встретим ее и в других разсказах, напр. в Польском патриоте и Русской доле. В первой из этих повестей изображен ловкий бродяга, который, приняв на себя видь повстанца, сражавшаяся (в 1863-64) за отечество, обманывает своих и чужих и попадает, наконец, в руки правосудия. Изображаемый здесь - патриот - не может быть принят за обычное явление, и жертвою обманов бродяги становятся и сами соотечественники мнимого пана Коморницкого; но польско-русские отношения рисуются, напр., тем, что бродяга, очевидно предлагающий себя на всякие услуги, является агентом польской партии при выборах, обманывает русских поселян-избирателей, и т.п. В Русской доле русскому человеку, прямому, скромному и достойному, приходится терпеть людскую несправедливость, которую олицетворяют особенно поляки. Вообще, польско-русские отношения рисуются приблизительно в том тоне, как изображала их русинская публицистика, причем на стороне русских оказывается добродетель, на стороне поляков - порок. Беда, однако, в том, что из этих же разсказов можно видеть, что русские часто бывают сами виноваты в своих бедах - недостатком солидарности и понимания своих дел.
Наилучшие разсказы Хиляка те, которые посвящены народному быту. Он с любовью описывает картины дикой, экономически скудной, но и величественной природы своих Бескидов; он знает народный быт, любить изображать его поэтические стороны, но знает и слабые стороны народного характера; он скорбит о бедственном положении своего горного сельского люда в трудной борьбе с негостеприимной природой и исполнен желаниями его улучшения нравственного и экономического. Чтобы характеризовать эти произведения Хиляка, не легко было бы найти в русской литературе параллель, которая объяснила бы их свойства нашему читателю; это - не наш новейший разсказ из народного быта, так часто доводящий до крайности предполагаемый реализм, и в существе часто слишком сухой и нравственно безцветный; галицко-русской литературе, как и вообще литературе наших западных братьев, этот реализм мало известен; мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что в манере Хиляка заметно влияние немецкого и польского чтения; это - популярные повести, отчасти с нравоучительной тенденцией и оттенком сентиментальности (некоторые из своих шутливых разсказов он называет, на немецкий лад - гуморесками). Если бы все-таки искать некоторой параллели, то в нашей малорусской литературе всего ближе было бы сравнение с повестями Квитки, с тою разницею, что в настроении галицко-русского новеллиста сентиментальность в большей степени сглаживается юмором и более серьезной рефлексией: мимоходом, в шутливой форме, он касается нередко общего положенья своего народа, видит его мрачные стороны, хотя, впрочем, не высказывает яснее, в чем бы состояли его желания для своего народа, кроме общего желания, чтобы народу жилось легче, чем теперь. Мы указывали одну черту его общественно-политических взглядов - враждебное отношение к польской несправедливости; в самом народе не все ему нравится; он видит недостатки его быта, видит также в нем запас неиспорченных сил, доброго нравственного содержания, но в обоих случаях остается неясным - где выход и где средства политического улучшения.
Мы говорили о его юморе. Это, по-видимому, не только черта личного дарования и настроения; на писателе как будто отражается влияние самого народного характера; не раз в его картинах сельской жизни могут припомниться иные подробности из малорусских повестей Гоголя, как самый быт и люди не раз напомнят быть и людей нашей Малороссии.
Было бы долго останавливаться на подробностях разсказов Хиляка; мы ограничимся несколькими выдержками, которые могут дать понятие об его манере и его языке. В предисловии к Шибеничному верху он бросает взгляд на тот край Галиции, который всего чаще бывает местом действий его народных разсказов:
- Нужденная Лемковщина не имеет ничего, чем бы могла принадити (привлечь) в себе якого туриста; окрестность всюда стереотипна, гора и лес, лес и гора, а одна и другая однообразны. И села, между ними положенныи, почти ничем не розличаются. Всюда те же хаты однообразныи, тягнущиися вздолж потока, всюда церковца деревяна, с трема червоными куполами, одна управа полева, овес редонький, картофля низенькая, луги скупенькии...
Один из высших пунктов в Бескидах есть гора Лацкова.
- Круглый верх ея господствует по-над все селения окрестныи, казал бы ты - она стоит на страже между двумя светами, между славянским и гуннским (подразумевается венгерский), но с одной и другой стороны прижимаются русский села к ней, сказал бы ты -просятся у ней, чтобы не розделяла людей одной веры и народности, которых политические границы отчужили...
- Из ней увидишь только безконечную цепь гор, которыи крыют между собою селения, а дальшую окрестность делают невидимою, - едва белая церковца села Блихнарки и несколько хат угорско-русскаго села Петровой выскользнулось из-под их ослоны. Только одно сельце, Белична, простирающееся у северного подножья Лацковой, представляется твоему взору в целости. Если обратим наши очи в западно-северном направлении, увидим червоныи куполы цервви и несколько соломяных крышей. То село Избы. Спустившись с горы, встречаем в западной стороне той же место, значно возвышенное по-над уровень долины, обмеженное заросшим уже рвом, в виде элиптической звёзды. То, по-видимому, не дело природы, а дело рук человеческих, - то табор когда-то барских конфедератов. Ныне орет то место спокойно юноша, одетый в короткий серак особенного кроя и накрытый капелюхом (шляпой) с так широкими крысами (полями), что из-под них невозможно лица узнати, та только дым, вертящийся из-под капелюка, велит заключати, что под ним местится люлька и необходимый к ней - рот с головою. В близи сидит старик в шапце с чорным бараньим околишком, из-под которого длинный сивый волос на рамена падает, и хотя весеннее солнце лагодным теплом землю наделило, таки старик тот обвинулся крепко в серую чугу, чтобы огрети старыи застуденелыи кости...Он следит внимательно каждую борозду, сделанную плугом, - не выорываются ли гроши, поверенныи по преданию земле когда-то конфедератами...Покинь пустую надежду, бедный старик! Если конфедераты съумели гроши сбити, то - поверь мне - съумели они их такожь хорошо скрыти...Если же когда случилось, что невинный плуг выкинул из святой землицы заржавелую подкову или медный грош с подобием последняго щеголоватого короля, - поверь мне: то все, что оставили вам конфедераты в заплату за столько понесенных вами обидь и понижений...
- Следуя за поточком, истекающим в Бескиде, в западной стороне Лацковой, зайдем впрост в село Избы. Середь него красуется церковь, принадлежащая ныне в старшим сей окрестности, ибо еще в 1775 году созданная. Внешность ея - то здание крестообразное, в верху которого пять круглых куполов стремлят. Во внутри церковь та, хотя обновлена в недавних временах, носить на себе печать древности, наделяющей нас якою-то сродною уютною тишиною, которая нас в богоговению мимовольно влечет. В каплице по правой стороне находится икона Покрова Пресвятой Богородицы. В обществе святых угодников божих возносится Царица небес с вознесенными руками в небо, но очи ея сочувственно обращены на ту нужденную землю, из которой громада несчастных людей (а среди них и тогдашний пресвитер избянский, о. Иоанн Ропский, вместе с своею супругою) призывают покрова непогрешимой Заступницы...На противоположной стене изображена гора Лацкова с лагером конфедератов...
- 3а иконостасом принадной структуры местится престол - не греческий и не римский, а так по половине из каждого. Живая то характеристика средних времен унии.
В разсказе Русская Доля он рисует еще картинку из быта своих землявов.
- Вопроси, пчт. читатель, нашего Лейка о дорогу в село Лесне, а он ответит тебе на тое дивною якою-то улыбкою. Что за причина тому?...
- О! паноньку, до Лесного каждый трафит, кто лем здоровыи очи ма, - извиняется Лемко. - Як лем (только - специальное местное слово, от которого обьясняют и самое имя лемков) перейдете тот горбок (хороший мне горбок, то настоящая гора!), то на граничном конце подыблете (увидите) столп, а на том столпе привязанный кусень сыра!..
- Сыра?.. зачем же то? - спросишь удивленный.
- Та сыра, паноньку...бо в Лесном уже така установа. В каждый скоромный день завешает войт при дорогах на столпе, или на дереве - як попало - кусник сыра, а люди, кой идут на работу в поле, отерают свою овсянную адзимву  (сухарь из неквашенного теста, azymos - как обьясняет автор) о тот сыр, чтобы ее обмастити (помазать), инакше они бы и на Великдень постили.
- Тую насмешку о своих суседах разскажет тебе Лемко с врожденною ему флегмою, и с добродушною улыбкою, будто бы разсказывал что-то обще известное, повседневное, а не верный образ нужды, или радше - карикатуру нужды.
- Село Лесне лежит на самой границе Угор, на галицком склоне Бескидов.
- Войдешь там, то убедишся, что Лемко в своем суде был прав и не много преувеличил. На каждом шагу стретишся с доказательствами вселившейся нужды. Ее вычитаешь из исхудалых лиц селян, из запавшихся глубоко очей селянок, из дрянной чуги мущин, из грязной сорочки женщин, из босых ног хлопцев, из непричесанных голов девчат, а даже из обветшалой шабасовой юпки местного жида-шинкаря. Нужда выглянет к тебе из каждого, в половине шибами (немецкое Scheibe), а в половине дощечками залатанного окна, заколышется на кичках лихо пошитой крыши, заскрипит в разваленных воротах, вышкирится (ощерить, оскалить, т.е. зубы) ребрами худых коз и коров, заплачет хрыпливым голосом голодного детвака (ребенок), или поразить тя воем ненакормленной собаки...
- Такий образ представляло тое село тогда, когда то было непогрешимым догматом ляцкого вероисповедания, что Бог сотворил душу хама для пана, а шкуру его для экономского кнута. Улучшилася ли доля тамошних жителей сегодня? Не знаю. Я не был в Лесном як в 1839 году -.
Мы упоминали о содержании разсказа Русская Доля. Приятель автора (говорится в эпилоге) так выразил свое мнение о смысле этой повести:
Ты отчертал в твоем ирое образец настоящаго Русина. Он любит свою матерь-Русь хоть драхлую, ободранную старушку неизменно и не хочет ея отречися, не стыдается ея нищеты, хоть за то приходит ему отречися блогосклонности гордой Полонии, ея покровительства и с ними различных выгод!.. Под его сестрою я не могу что иного розумети, лишь наш родный язык, за честь которого приходится ему дратись с такими Шварцами, безхарактерными перекинчиками. Помимо своей благородной души, помимо горячего чувства он принужден от молодости до старости боротися с неудачами, препятствиями, гонениями, и не находит иной нагороды (награды), лишь в своей совести, что исполнял свои обязанности, и в надежде, что за то спокойно умрет в родинной хате - на лоне матери Руси...
- За что принужден безталанный Русин страдати, когда иныи народы благосостоянием наслаждаются? - продолжал мой сусед, прохаживаясь быстро по комнате, что и было ознакою найвысшей степени его витийского жара. - Каждый мыслящий человек спрашивает: Кто се согреши? За что наказует нас провидение?..За грехи ли наших князей, или наших ленивых отцев, за нераденье ли наших народных предводителей, или за наши собственные грехи?..А может быти, русские дети страждут, чтоб на них явилися дела Божии, чтоб...
Автор прервал своего приятеля и решил, что печальная повесть будет называться Русская Доля.
В своих разсказах Аноним не раз выводит быт сельского священника, всегда скромный, часто бедный; церковь бывает обыкновенно маленькая, деревянная, облачены и иные принадлежности церкви скудные; но священник -человек благочестивый, заботящийся о нравственном благе своей паствы и близкий к народу, но по-видимому в настоящем положении вещей все-таки безсильный принести столько пользы, сколько бы желал. В одной из повестей изображается и та самая Голодовка, которую писатель знал по своему личному опыту. В разсказе: Мой блаженной памяти дьяк - и в другом: Лихо на свете! выведены низшие церковные служители, в их сельской обстановке: здесь есть черты неподдельного юмора и характерный подробности сельского быта, - опять напоминающие о нашей Малороссии.
В повести: Великий перекинчик в малом размере,
автор приводит образчик той метаморфозы, какую испытывает русский парень, проводя урочные годы в военной службе. Перекинчик (польское слово) - отступник, ренегат, что называется по-малорусски - перевертень. На сцене такой молодой парень, урлёпник (от немецкого Urlaub, Urlauber), солдат, приходящий домой в отставку или на побывку, со всеми ухватками немецкого солдата, с ломанным языком, пересыпаемым немецкими и польскими словами (напр. он называет мать - мутерка и т.п.), гордящийся своими новыми манерами и пренебрегающий деревенскою необразованностью; в трактире, куда он ходит, его хотят перетянуть на польскую сторону, чему он начинает поддаваться; но он влюбляется в деревенскую девчину, которая не хочет слышать его любезностей и смеется над ним, пока не заставила его обратиться из перекинчика в прежнего хорошего деревенского хлопца и сделаться из ледачины человеком. Автор кончает воззванием к русским красавицам, чтобы они стали опорою против этих измен своей народности.
- Если простая, сельская девчина съумела перетворити в настоящаго русского человека такого перевертня, яким Гаврилко из войска вышел, зачем же Вы, русские красавицы, не могли бы статись опорою против реченного народного недуга?..Вас приукрасил Бог красотою, якою лишь крин польный славится. Против ваших прелестей и дарований сердца не устоит ни один мужчина. Если-жь вам так легко возбудити любовь к своей личности, о сколько легче могли бы вы возбудити ту любовь к матери-Руси, в той небозе, просящей с краснеющим от стыда лицем подаяния у чуждых, понеже власныи дети выпераются (отрекаются) ея!..Вы сможете то, если лишь схочете. Вы в силе сделати даже чудо, воскресити к жизни тех мертвецов, который наследили, правда, руское тело и русскую кровь по своей матери, но не жиют, бо потеряли русскую душу!..И як-же? Вы не схотели бы статись непоборимою силою и помощью Руси?..Если нет, то не остается мне ничь иное, як лишь с негодованием бросити перо под лаву, одагнутись в веретище (одеться во вретище), посыпати голову пепелом, и так заспевати лебединую песнь, которой сумным (печальным) рефреном будет стих: Русь то гнилая колода?
Приведенных цитат довольно, чтобы читатель получил понятие об языке Анонима. Это нечто странное, искусственное, пестрое. Судя по тому, что, кажется, все до одного произведения Анонима печатались в изданиях - твердых - русинов, его литературные, а может быть и политические сочувствия принадлежат этой партии: он выбрал и тот язык, какой они указывают  для галицко-русской литературы. Предполагается, что это - наш литературный язык; и действительно в том сложном языке, каким пишет Аноним, наибольшая доля форм и выражений принадлежат нашей литературной речи. По всему вероятно, знание этой речи могло быть приобретено только из книг, - и это знание не малое: Аноним владеет ею довольно свободно, так как употребляет много специально русских выражений. Но это все-таки не его родная речь, и читатель видел, что формы нашего языка переиначены - отчасти на южно-  русский  лад, отчасти на лад церковный, знакомый по богослужебным книгам, отчасти на польский.
Рядом с этим, в разсказах Анонима читатель встретит и чистый южно-русский (галицко-русский) язык, которым говорят действующие лица из народной среды. Эти речи проведены большею частию весьма живо, и народный язык, вероятно, выдержан хорошо. Галицкие особенности выразились некоторыми словами и оборотами, которые взяты с немецкого и польского и которых не имеет наш малорусский.
Наконец, эти два языка соединяются, сколько мы замечали, весьма неравномерно: там, где автор ведет разсказ от себя или выводит лиц образованного круга, -он употребляет обыкновенно наш книжный язык, но в этом языке в одних случаях больше, в других меньше южно-русских (галицких) примесей; лучше выдержаны разговорные речи лиц из народа, где автор употребляет почти исключительно местный южно-русский. В двух-трех местах (укажем, напр. т.III, с.248, 304), в русском изложении автора встречаются такие слова южно-русские, которык производит по-русски очень странную двусмысленность.
Как же надо понимать подобный характер литературного языка? Мы ничего не имели бы против вариаций языка, производимых местными условиями народной жизни на обширном пространстве русской речи: это пространство так велико, что вариации существуют и имели бы право появляться в произведениях, предназначаемых для народных книжек той или другой частной местности. Надо признать полную правоспособность не только книжной речи малорусской, но и возможность книжки на белорусском наречии или на ином местном оттенке русского языка; но в таком случай логически требовалось бы, чтобы эта местная речь была выдержана, чтобы она представляла действительно живой говор. Но именно этого мы не видим в разсказах Анонима, как вообще в подобных произведениях галицкой литературы. Их язык, напротив, представляет нечто обоюдное, не выясненное, колеблющееся между двумя разными элементами, не принадлежащее ни тому, ни другому, одним словом искусственное. Те произведения Анонима, в которых преобладает русский литературный язык, как нам кажется, могут быть в Галиции доступны только таким читателям, которые наравне с автором успели настолько освоиться с этим языком, чтобы понимать употребляемый им материал слов и оборотов, существующей в нашем литературном языке, но не существующий в народном южно-русском. С другой стороны эти разсказы будут поражать нашего русского читателя всеми непонятными ему элементами галицко-русской народной речи, которых он не знает. Можно было бы помириться с этим, если бы мы знали, что все галицко-русское общество вследствие особых условий своей литературы и образования привыкло уже к этому двойственному, на наш взгляд, сочиненному языку: можно было бы помириться с ним как с провинциализмом; но мы упоминали, что этого русского языка держится только одна часть галицко-русского общества, так-называемые твердые русины, между тем как другие стоят за полное господство в книге языка южно-русского, - и насколько эти разсказы Анонима могут служить для простых галицких читателей из народа, мы недоумеваем. Таким образом и в своей собственной среде этот провинциализм не встречает полного признания.
Чем может быть примирено это противоречие? Трудно сказать. Мы приветствовали бы широкое распространение нашего русского литературного языка в Галиции, потому что это было бы сильным орудием для искомого сближения, и потому что это дало бы в руки галицко-русского общества обширную литературу, при всех ея недостатках богатую, однако, и высокими произведениями искусства, и научным запасом: то и другое могло бы с пользой послужить родственному народу - особливо, еслибы в нашей литературе дан был также (отсутствующий теперь) простор для литературной деятельности нашего мало-русского языка, как посредствующего элемента. Русский язык распространяется в Галиции; писатели, как Аноним, пользуются его средствами, но это знание неполное и случайное; видимо, что русская язык, история и весь широкий объем нашего языка не вполне доступны нашему автору (Странно встретить, например, что Аноним называл Суворова Суваров, на немецко-французский лад).
Как пойдет это дальше, не беремся решать; но нельзя не пожалеть, что в этом неясном и искусственном положении остаются писатели несомненно даровитые, как Аноним; писатели, проникнутые горячею любовью к своей родине, желающие работать для развития ея сознания, прекрасно знающие ея жизнь и нередко весьма оригинальные. Весь тон произведений Анонима, проникнутый теплым отношением к своему народу, хорошим нравственным чувством, нередко шуткой и юмором, иногда и печальным размышлением о судьбе своего отечества, имеет много привлекательного. Если мы припомним еще, что автор - священник бедного деревенского прихода в горном захолустье, следовательно оторванный от общества и литературного круга и ограниченный тесными пределами своей ближайшей обстановки, то его деятельность внушает тем большее уважение (в нашей литературе нам припоминается только один деятель подобного рода). Чем могла бы она быть в лучших условиях народной жизни и в лучшей постановке местной литературы, когда этот писатель и теперь, в неблагоприятных обстоятельствах своего труда, с неудобным, так сказать изломанным орудием его языка, может достигать сильного впечатления, какое производит он на своих соотечественников? - он мог бы производит это впечатление гораздо дальше пределов своей родины, еслибы чужого читателя не останавливал этот особый русский язык, и он мог бы расширить пределы своего содержания, еслибы пред ним открылась гораздо более людная аудитория.
А. Пыпин
А.Н. Пыпин. Особый русский язык. Вестник Европы. 1888г., Т.6. N11, с.354-372
http://starieknigi.info/index/VE.htm Выпуски с 1802-1917гг.
http://starieknigi.info/Zhurnaly/VE/Vestnik_Evropy_1888_134_Harward.pdf 49Мб

Владимир Игнатьевич Хиляк (Иероним Аноним). Повести и рассказы. I том. Львов: О во Акад. кружок, 1882
http://lemko.org/pdf/chylak.pdf 73Мб

Владимир Игнатьевич Хиляк
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_665.htm

Вестник Европы. Выпуски с 1802-1917гг.
http://starieknigi.info/index/VE.htm
А.Н. Пыпин. Обзор малорусской этнографии. Вестник Европы, 1885г., N8, с.744-778; N9, с.325-350; N10, с.777-804; N11, с.351-387; N12, с.778-817 (или в 3 томе: А.Н. Пыпин. История русской этнографии. Спб. 1891)
А.Н. Пыпин. Обзор малорусской этнографии. IV. Польские и галицкие этнографические сборники 30-х годов. V - Лукашевич и Метлинский. Вестник Европы. 1885 Ноябрь (том 116), с.351-384

http://starieknigi.info/Zhurnaly/VE/Vestnik_Evropy_1885_116_Harward.pdf 62Мб
В Вестнике Европы за ноябрь 1885 года, с.351, помещена была статья г. Пыпина под заглавием: Обзор малорусской этнографии. Разсуждая о Малороссии, автор в изложении своем коснулся смежной с Россией Галиции и старался по возможности разъяснять исторические, политические, литературные и международные отношения Поляков к Русским в Галицкой Руси. Соглашаясь во многом с г. Пыпиным и признавая всю полезность его обстоятельного изложения малоизвестного в русской литературе предмета, мы считаем необходимым сообщить некоторые разъяснения и пополнения, чтоб исправить многие неточности и неправильные суждения в этой замечательной статье, преимущественно с тем, чтобы предостеречь других от невольных ошибок и неверных взглядов повторяемых за авторитетным писателем и нередко становящихся аксиомой в науке…
Г. Пыпин нашел многие вопросы для себя неразъясненными. И понятно, живя в России и глядя с особой точки зрения, не зная местных обстоятельств, жизни в Галиции и смотря на все глазами русского человека, он многое мог истолковать себе превратно.
Чтобы понять все эти недоразумения, нужно пожить на месте, обстоятельно изследовать почву, познакомиться с народом, его бытом, отношениям к окружающим его элементам, словом - принять во внимание все условия жизни.
При наблюдении исторического процесса политической и социальной жизни Поляков и Русских, все зависит от точки зрения и взгляда на совершившиеся события. Если Поляки, по словам г. Пыпина, окружают фантастическим блеском свое прошедшее в бывшей Речи посполитой и воспламеняют свой патриотизм до фанатизма и все это в глазах г. Пыпина вполне естественно, позволительно, даже похвально, почему же не допускать у Русского подобное же увлечение славой и пламенною любовью к давно прошедшему русскому быту, о котором мечтает русский Галичанин, окружающей неподдельным блеском своих князей Ростиславичей и Мономаховичей, и зачем же порицать Галичан за воспоминания об единстве всей Руси? Гордясь славой своих предков, доблестями Володаря и Василька и могуществом Ярослава Осмомысла, Даниила и Льва, силой и преобладанием своего народного быта, независимостью и господством Русского народа и православия во всей стране, где впервые родилась и объединилась русская народность и была в полном смысле русская и православная, русский Галичанин желает господства Русского элемента надо всеми наносными наслоениями и возвращения прежней русской жизни. Напротив, Поляки и полякующие претендуют на свою потерянную власть в этих искони русских землях, при жизни масс Русского народа, мечтают о польском господстве от моря до моря, велят Русским забыть свою историю и всякое воспоминание о русской старине считают бунтом против несуществующей Польши и изменой фантастической их ойчизне! (с.3-4)
...г. Пыпин (с.738) пытается разъяснить взаимные отношения Поляков (галицких) к галицким Русским, но весьма неудачно.
Допустим, что - с самих первых веков истории Руси (вообще, не специальной галицкой, так как в то время Галиции не было, разве в головах венгерской и немецкой дипломатии) были военные столкновения с Польшею (не всею, а только соседними Малою Польшей и Мазовшем), что могло иметь некоторое влияние на соседнюю Русь, но не меньше того было воздействие Руси на Поляков, особенно принимая во внимание высшую степень русской культуры в то время, когда Русь имела своих писателей, проповедников, летописцев и пр., а польский язык до завоевания Червонной Руси королем Казимиром был языком безграмотным, не культурным; самая же Польша (по выражению авторитетного историка Лелевеля) была в Европе известна на столько, на сколько чрез нее шел тракт к Киеву и на Русь. Припомним, что могущественные русско-галицкие князья вмешивались не только в политические дела Малой Польши и Мазовша, но и в дела венгерского и чешского королевства и даже в дела крошечного австрийского герцогства. В то время галицко-перемышльская Русь не была изолирована так, как теперь, и немецким кордоном отделена от прочей Руси. Не смотря на разгром Татарами, которому она подверглась, (хотя может и меньшему разорению, чем киевская и северная Русь), она была в тесной связи со всею Русью или, употребив часто повторяемое г. П-ым слово, с обще-русскою землей. Князья галицкие Мстислав Мстиславович и юный Даниил Романович участвовали в битве на Калке, доставили галицкую конницу по суху, а галицкую пехоту (выгонцев) в тысячи лодьих по Днестру и Черному Морю на сборный пункт у острова Хортицы. Когда же по причине малолетства Романовичей Андрей Угорский захватил галицкий престол, то Мстислав Удалой примчался с Новгородскими полками и прогнал Венгерцев из обще-русской земли. Галицкая и перемышльская епархия всегда состояли под верховною властью киевских, а после московских митрополитов обще-русской земли и Галичанин св. Петр, нетленные мощи которого покоятся в Успенском соборе в Москве, возседал на кафедре митрополитов всея, то-есть и Галицкия, Руси. Митрополиты посещали между прочим и галицкие и перемышльские церкви. Многие из Галичан возседали на митрополичьей кафедре в Киеве. Галичанин Стефан Яворский содействовал Петру Великому в преобразовании России.
Таким образом и разгром татарский не уединил галицкой Руси (то есть правильнее Галицкой, Перемышльской, Белзкой и Теребовельской или Червенской Руси) от остальных русских земель, тем менее присоединение (то есть завоевание или насильное завладение) Галицкой Руси к Польше в половине XVI столетия могло окончательно связать эту русскую землю с Польским государством и совсем неверно, что будто бы - с тех пор и до ныне Галицкая Русь осталась оторванною от русского целого -. Между тем Галицкая Русь называемая Галицией и Лодомерией, только с 1772 года оторвана от русского целого и поневоле стала отрезанным ломтем без связей: церковных, книжных и бытовых с русским целым. Тем отраднее для всякого русского человека, что в Галичанах чувствуется русская кровь, в их груди бьется русское сердце, они любят Русь, и что в них отзываются симпатии к общерусскому отечеству, а в России находятся друзья и покровители обще-русской идеи, не обращая внимания на то, представляется ли это сближение друг с другом г. Пыпину и К - более или менее справедливым (с.740-41), - искусственным или даже нелепым - ?!
До тех пор (с XIV столетия) Галицкая или Червонная Русь или просто Русь, как говорили Поляки, хотя и политически подчиненная Польше, не прекращала своих связей с остальными Русскими землями, преимущественно с юго-западной Русью, вошедшей в состав Литовско-Русского Великого княжества. Червонная Русь всегда была составною частью Киевской митрополии и в духовной связи с северо-восточною Русью и православным миром. Когда строилась Львовская Ставропигийская церковь, то епископ Балабан обращался за помощью в Москву, и не даром. До сих пор красуется в куполе церкви русский двуглавый орел с надписью: Федор Иванович царь Москво-России благодетель бысть храма сего. Церковные братства, их школы и типографии были в непрерывной связи и переписки. Львовские епископы и церковные братчики и переписывались с Киевским, Виленским и Могилевским братствами, поддерживали друг друга и не чуждались как теперь. Разве только добро-польские и добро-австрийские дельцы могут игнорировать эти братские связи.
Даже г. Спасович не отрицает, того, что - старинный город князя Льва - сердце Червонной Руси. (Ист. слав, лит., II, 497).
Поселившись во Львове, Москвитин Иван Федоров жил как между родными и основал типографию при св. Онуфриевском монастыре. Не знаем, но каким особенным - связям с Польшею Русь Галицкая - будто бы - не была однородна даже с Днепровскою Русью Киева, Подоли и Волыни - (?), когда между этими областями не было большего разъединения, как между нынешними губерниями или Галийскими бецирками. Другое дело - южная Русь левого берега Днепра, то-есть Ново-Россия -, которая в то время представляла - дикое поле -, по которому гарцевали татарские орды. Впрочем, может-быть и правда, что в этих областях, - влияние полонизма наступило позднее -, хотя в обезлюденных Подоли и Украине селилось больше выходцев из Польши, а к Козакам был всегда сильный наплыв баннитов, то-есть, судебным приговором лишенных прав шляхтичей. Напротив того, Червонная Русь всегда была гуще заселена и меньше нуждалась в колониях. Если впрочем внедрявшийся полонизм и католичество встретили народный отпор в казацких возстаниях, то раньше того Галичане боролись под началом Дашка из Острога и покутянина Мухи; наконец Поляки находили сильный отпор в Молдавянах, с которыми православная Русь была заодно. Были и в Карпатах, свои гайдамаки и опрышки, наводившие ужас на всех подкарпатских панов.
При разделах Польши Галиция не могла быть присоединена к России наравне с другими русскими землями уже потому, что при первом разделе Польши, на который согласились король и Речь Посполитая, участвовали только коммиссары австрийские и польские, Россия же не принимала непосредственного участия, так как между Россией и Червонною Русью существовала еще Волынская и Подольская земля (см. нашу статью в Русск. Вестнике 1885г, июль, с.242).
При 2 и 3-м разделах - ея принадлежность к русским землям в самом деле была как бы забыта (с.55-58)
...Украиноманы и Поляки, а за ними и г. Пыпин, с безпримерною ожесточенностью нападают на тех Галичан, которые, сознавая единство Руси, стараются писать на исторически-развитом общерусском, грамматически обработанном языке, имеющем богатейшую литературу. Они защищают шаткое мнение – молодых - Галичан, пытающихся образовать какой-то украинский или даже галицкий или русинский письменный язык, который не имеет ни общепринятой грамматики, ни литературы, ни даже возможности и сил создать оную.
Украиноманы пытаются доказать, что они одни в состоянии просветить народ своими плохенькими книжонками, печатаными небывалым правописанием на своем искусственно-составленном жаргоне, тщательно стараясь избегать форм и слов сходных с общерусскими и подбирая и придумывая такие, которые менее употребительны или вовсе не употребительны.
Многие утверждают (Пыпин, Ист.I, 352), что русский язык в книге не понятен для огромной массы южно-русского народа, но к несчастью никто не хочет практически проверить, насколько понятен народу общерусский язык и насколько он способен быть органом народного образования, конечно если слог прост, и предмет не выше круга понятий народа.
Попытаемся провести параллель между общерусским языком галицко-русского писателя и дословным переводом той же статьи под руководством грамматики и словарей - молодых Галичан -. В первом столбце мы помещаем несколько строк из Истории древнего Галицко-Русского княжества, соч. Д. Зубрицкого. Львов, 1852, II,3, во втором же перевод (собственно переложение) текста на жаргон галицких народников, в котором все слова, формы и правописание заимствованы из Немецко-руского словаря О. Партицкого, изд. Во Львове 1867 года, и Грамматики руского языка Мих. Осадцы, там же 1862 года.

Вот образчик письменного языка - общерусских Галичан и народников украиноманов. Кто решится сказать, что язык Зубрицкого менее понятен народу, чем язык передранный на украинский лад. Зачем же коверкать и уродовать слова и формы, когда можно писать правильно на удобопонятном для всех русском языке? (с.65-66)
...В XVII и XVIII столетии польская администрация и униатская иеpapxия до того исковеркали письменную речь и так обезобразили русский язык, что от него отказались сами русские интеллигенты. Приближая свое наречие к чистому русскому стилю, Галичане вводят в общественный язык множество чисто русских слов, очищают его от полонизмов, знакомят народ с славяно-русскими выражениями и таким образом дают возможность читать и понимать всякие русские и церковные книги, открывая широкое поле для интеллектуального и нравственного развитая.
Напротив того, мнимые народовцы, придумывая новые слова, коверкая их на польский лад и принимая чешские и сербские выражения, вместо того, чтобы приблизить, отталкивают народ от русского корня, из которого вырос народный говор и здоровыми соками которого питался в продолжении тысячи лет. Галичане жили с остальною Русью тысячу лет в мире и никогда не спорили о моем и твоем; Великороссы и Белороссы не сделали Галичанам никакого зла, а всегда сочувствовали им. С Чехами и Сербами они не имели и не будут иметь никакой общности, кроме платонической дружбы. Что же касается до Поляков, то Русские пережили столько неприятных столкновений с ними, что вся многовековая история переполнена непрерывной борьбой и международной враждой. Галичанам надоела уж эта - очень грубая, как называет г. Пыпин, польская культура -. Поляки, конечно, имеют свои счеты с – Москалями -. Поляки были с Димитрием Самозванцем и Наполеоном I в Москве, а Суворов и Паскевич брали Варшаву, но русские войска не причинили Галичанам никакого вреда ни в 1809, ни в 1849 годах, когда спасли Галицию и Венгрию от революционной безурядицы. Галичане встретили Русских дружно и разстались дружно. Негодовать на Россию могут разве те, которые держат сторону Поляков и уже теперь считают себя подданными фантастической Польши от - моржа до моржа -. (с.69-70)
Яков Головацкий. Заметки и дополнения к статьям Г. Пыпина напечатанным в Вестнике Европы за 1885 и 1886 годы. Вильна. 1888г. 87с.
http://www.ukrstor.com/golowackij.html 7Мб
В настоящей книге собраны многолетние работы по истории изучения русской народности, первоначально помещавшиеся в Вестнике Европы (1881-1888). Объединенные здесь в одно целое, они были вновь пересмотрены и в различных местах более или менее значительно дополнены.
...Русская этнография только в последние десятилетия, почти только с сороковых годов, получила характер настоящей научной дисциплины. В своем изложении мы останавливаемся на главнейших фактах этой истории…мы желали бы распространения исторических знаний о предмете, столь близком интересам каждого просвещенного человека, в возможно большем кругу читателей, а не в одном тесном кругу кабинетных специалистов
А.Н. Пыпин. История русской этнографии (в четырех томах). Из-во: Типография М.М. Стасюлевича (СПб), 1890-1892гг., Общее кол-во страниц: 1777
Том І. Общий обзор изучений народности и этнография великорусская. 1890г. 440с.
Том ІІ. Общий обзор изучений народности и этнография великорусская. 1891г. 446с.
Том ІІІ. Этнография малорусская. 1891. 442с.
Том ІV. Белоруссия и Сибирь. 1892г. 508с.
http://rapidlinks.org/link/?lnk=495406 PDF 76,52 MB

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001