Влес Кнiга  Iсходны словесы | Выразе | Азбуковник | О памянте | Будиславль 
  на первую страницу Весте | Оуказiцы   
Людевит Штур. Славянство и мир будущего. Послание славянам с берегов Дуная
от 02.04.08
  
Iсходны словесы



Но есть ли такая мысль, которою бы могли подняться Славянские племена из падения, обьединиться и окрепнуть? Имеют ли также эти племена какое ни будь высшее историческое призвание, или же они на всегда осуждены на подчиненную роль в истории, на простое служение другим? Имеют ли эти многообразные движения между Славянскими племенами, обнаруживщияся как бы разом в новейшее время повсюду и в самых разнообразных видах, в литературе, в общественной жизни, в политических стремлениях, даже в последних беспорядках (1848-49г.), в борьбе против их притеснителей Мадьяр, имеют ли все эти движения какой ни будь смысл, какое либо значение, какую либо, хотя и не всегда ясно сознаваемую цель? Не пустые ли это подражания Западу? Не последние ли это судорожные движения угасающего и замирающего мира, или, как любят выражаться враги наши, гальванические опыты Славянства? Есть ли в них содержание, свежая живая сила, или наши племена уже до того убиты чуждым влиянием, что они едва только чувствуют и сознают себя, уже не в состоянии извлечь из праха и развалин свою растраченную жизнь? Очевидно, это самые важные вопросы для Славянина, и от их основательного разрешения зависит все наше будущее. Итак приступим без предубеждения, с духом, жаждущим истины, к исследованию этих вопросов.
Бросим взгляд на запад Европы: какие же явления представляются там нашему испытывающему взгляду? В продолжении многих столетий, преимущественно же со времен Реформации, мы видим одно стремление во всех движениях, как ею вызванных, так и с нею связанных, или наконец параллейных ей политических явлений, мы видим одно неудержимое стремление к освобождению и уравнению человека с человеком: мы слышим непрерывно крик: Свобода, равенство, братство! Во всех этих движениях народы стремятся к освобождению от неограниченной власти Церкви, от Государственного самовластия (абсолютизма), от сословного притеснения, от родовой и, так называемой, денежной аристократии, вообще от всевозможного гнета и насилия. Здесь совершенно отказывают в повиновении господствующей Церкви, как на пр. в Германии и Немецких землях; там признают власть ея только по имени, как на пр. во Франции; тут ниспровергаются Правительства, достигшие уже неограниченной власти, или только стремящиеся к одной вопреки сословному Государственному устройству, как на пр. в Нидерландах, Англии, Франции и напоследок Испании и Португалии, даже под конец безсильная более по имени существующая, Немецкая Империя распадается, аристократия уничтожается, ее или раздавливают, как во Франции, или по крайней мере, ограничивают в ея политическом влиянии, в ея правах и преимуществах. Народ вырывается из рук своих прежних поработителей, освобождается от невыносимых повинностей, уравнивается в гражданских и политических правах с другими сословиями общества. Напоследок пытается даже осуществить это уравнение в общественно-хозяйственных имущественных отношениях, с помощью социализма и дикого коммунизма, представляющего новейшую теорию для утверждения, так называемой человеческой свободы и благосостояния народов. Во всех этих громадных стремлениях, стоивших жизни миллионов людей, вызвавших самые ужасные потрясения, руководящая мысль была, как мы уже сказали, свобода человека: каждый человек должен иметь такое же значение, как и другой, каждый должен наслаждаться духовными и земными благами мира. Мысль эта зародилась еще в обществе Масонов, которые, по образцу искусно выстроенного собора, стремились привести род человеческий к одному гармонически соединенному целому, облагодарить и чрез то осчастливить его; ту же самую мысль преследуют тысячи различных благотворительных заведений, разнообразных вспомогательных обществ и товариществ: ее возбуждают, содействуют ей, согласно потребностям времени; и все эти общества существуют как бы в замен того, что движущая и руководящая мысль не приведена еще в исполнение. В понимании, и особенно в проведении этой мысли смешанно истинное с ложным, высокое с низким, перемешаны великие истины с величайшими заблуждениями и самыми ложными направлениями. Но, оставляя пока это в стороне, постараемся подметить, как выше упомянутое начало является истоком всей истории, как оно необходимо, и как оно будет и должно сохранять свою действующую силу и в будущем.
Вся история служит духу или, другими словами, духовные интересы, как то: Вера и Государство, искусство и наука, проявляют в ней свое действие и влияние. Они все более и более облагораживают человеческий род. Освобождают и приводят его к самосознанию, приближая его к идеалу человеческой жизни. Так, как История не останавливается на том или другом народе, но увлекает в свой круг все человечество вообще, и все более и более распространяется, то она представляет собою непрерывное целое, великую работу времени. Если бы кто захотел оспаривать эти положения, отрицать неудержимое стремление человечества, в продолжении всей Истории, к устроению более человеческой жизни, и отрицать единство во всем историческом развитии, то для того значит не существует вообще ни Истории, ни человечества, ни духа. Какая огромная разница между былым и настоящим! И кто захотел бы утверждать, что без Греков и Римлян, без Германцев и Галлов, мы бы также далеко ушли в развитии, как теперь? Что в Государственном устройстве, в основании политической и гражданской свободы, в сознании религиозном, в искусстве и науке, мы стояли бы также высоко, как теперь? Конечно, ни один мыслящий человек не станет этого утверждать, разве лишь мелкий ум, или человек, порабощенный чувственным побуждениям и желаниям, в состоянии подумать, что человеческая деятельность, не что иное, как бездумные, ни к чему не ведущие хлопоты, а история - ристалище, в котором противники спорят, изливая свою ярость за клочек земли. Не уже ли были напрасны величайшие усилия, благороднейшие намерения, тысячи и тысячи различных жертв? И за что же прославляют и теперь какого ни будь Перикла, Платона, Катона, Гракха и тысячи других, как будто они жили еще вчера?
История начинается с Азии, о которой мы имеем мало что сказать, так как здесь только в течение тысячелетий совершается что-либо, и то не многое: по этому мы будем говорить о ней только для сохранения связи в целом. Человечество в Азии находится в состоянии младенчества: исполненное страха и, так сказать, уничижения перед тем, что оно называет чем-то высшим, Божеством, оно точно также распростерто в прах перед верховным светским властелином, зависит единственно и вполне от его произвола и порабощено в быту Государством, общественном и семейном. В таком состоянии находятся: Китай, Индия, Персия, Мидия, а также Египет, который, в историческом отношении, можно причислить к Азии. Здесь человек, как человек, не имеет ни какого значения: касты, однако же, пользуются уважением, хотя низшие относительно высших совершенно безправны. В Индии, Брамин считает себя в праве делать с каким ни будь Вайсию, или Судрою, все, что ему заблагоразсудится: он может его бить, даже убить на улице. Индеец строит и тщательно поддерживает лечебницы для обезьян и коров, а позаботиться о человеке, или радушно принять утомленного путника, ему и в голову не приходит. Убивать и мучить человека дозволено, но лишать жизни зверей запрещается. Сотнями бросаются Индейцы под колеса торжественной колесницы божества Вишну, но приняться за какое ни будь новое дело они не имеют духа. Об искусстве и науке, в настоящем смысле слова, у них не может быть и речи. Индейцы хотя и возлагают огромные храмы в скалах, а Египтяне удивительные пирамиды, обелиски и лабиринты, но сами, собственно говоря, не знают, кому и за что. Поэзия воспевает сошествие богов на землю, их превращения в разные существа, их шутки с людьми, но воспевать человека, его страдания и радости, его дела, совершенные им в минуту одушевления, она не может. Как ей воспевать человека, когда он не имеет ни значения, ни достоинства? Как ей найти его и сознать, когда он сам себя не сознает? С немногими изменениями в выше упомянутых странах положение это остается одним и тем же, с тою только разницею, что чем более оно удаляется от колыбели Индо-Европейского человечества, от Индии, и чем более приближается к Западу, тем оно принимает лучшие, более совершенные, более выработанные формы. У Евреев замечается также строгое поклонение Всевышнему, перед которым, по их выражению, человек должен простираться в прах: точно также и перед светским властителем. Между тем они представляют себе Всевышнего, хотя еще и вне мира, но духовным образом: природа, обоготворенная в нижней Азии, лишается здесь своей божественности и представляется только украшением Всевышнего, в котором он является изумленному взору человека во всем своем величии: искуство, поэзия делается содержательнее и в своем возвышенном строе не находит достаточно слов для прославления того, кем все существует, живет и движется; она увлекательна, да и в Государственной жизни из Еврейского народа выдаются более самостоятельные личности, имеющие огромное влияние на судьбу своего народа и даже общечеловеческий интерес. У Елинов исчезает уничижение человека перед богами: Еллин не представляет их себе, подобно Азиату, силами природы, но красивыми духовными существами в человеческом виде, которые являются большею частью доброжелателями людей; даже живое воображение Еллинов, при всем их уважении к богам, допускает шутку с ними. В следствие всего этого природу не обоготворяют в Греции, но видят в ней как бы отражение Божества, которое, посредством ея, возвещает свою волю и намерения. По этому они разьясняют все явления природы, и знаменитый оракул в Додоне, равно как и все прочие, существуют на этом же основании. Таким образом в Еллинском Государстве не может иметь место слепое Азиатское повиновение и исключительная зависимость от произвола властителя. Они удаляют даже Царей, которые более руководствуют их племена, чем владствуют над ними, и свободное управление делами Государства получает все большее и большее значение. В этом правлении принимают участие все те, которые по рождению своему, имеют на то право, т.е. все euyeveic, благородные, а это по Гречески означает всех граждан Государства. Но чтобы иметь возможность заниматься Государственными делами, граждане предоставляют рабам все их домашние занятия. Управление Государством проистекает, как мы уже сказали, из свободного, самосознательного решения лиц, имеющих на то право, и только в самых важных случаях они связаны изречениям оракула. Так в Греции являются настоящие и единственно истинные Республики. Во всех других отношениях Грек пользуется такою же свободою, даже женщина выходит из Азиатского рабства и делается подругою мужа. Человек в первые становится предметом искуства, именно поэзия чудно прославляет его личную деятельность, его храбрость, его подвиги. Неизменная и характеристическая черта Еллина заключается в том, что он действует свободно и поступает хорошо, но не по какой либо глубоко сознанной обязанности, не с полным сознанием, но по тому, что это его свободное побуждение: эта черта составляет прекрасную, но вместе и недостаточную, черту Еллинской жизни.
У Римлян религия далеко не имеет той важности, как у Греков, хотя они так же имеют своих богов и делают много шума из за своих sacra. Но они причисляют к богам своим всевозможных богов, в самом пестром смешении, и в sacris первосвященник возвещает волю богов так, как того хотят желающие действовать, Сенат и народ. С религиею находится в самой тесной связи Государство и общественная жизнь народов. Римский гражданин, конечно, свободен в Государстве до тех пор, пока он имеет силу добровольно и строго подчиняться повелениям отечества, но, лишившись этой силы, он подвергается самому безграничному произволу своих Императоров, настоящих деспотов, точно также как весь окружающий мир прежде был подчинен владычеству и произволу Римского народа. Следует, однако же, заметить, что в Риме в первые уважается личность человека: ей оказывается полное удовлетворение во всех других отношениях, в замен утраченной политической свободы, и таким образом появляются на свет знаменитое Римское право, которому удивляется потомство и которое приняла и возвела в идеал Гражданского права продолженная Римская Империя, монархия Немцев. Среди этого бедствия, проистекающего от ужасного владычества Римских деспотов, когда не открывалось ни какого исхода к лучшему, когда у порабощенного человека и народов отнята была всякая надежда, является Християнство и приносит с собою освобождение, хотя не политическое, как то ожидали Иудеи, однако и ему оно постепенно пробивает дорогу. Бог есть Дух, учит Христос, и как Дух, он не может быть представлен ни в каком виде; люди, которых он сотворил по своему подобию и одарил духом, суть, по этому, сыны Божьи и, как таковые, все между собою равны, все друг другу ближние, в следствие того все равноправны и предназначены к одной цели в этом мире. Но хотя и все люди, между собой равны, в следствие внутри их обитающей могучей силы и деятельности, но те из них избранны и преимущественно призваны, которые видят царство Божие, следовательно, которые везде постигают одну и ту же истину и ее осуществляют во всех своих действиях, во всей своей жизни. В чем состоит истина, об этом говорит Христос, излагая все обязанности человека и убеждая в них всех, собравшихся вокруг него. Это учение, истинно божественное, есть поворотная точка всей Истории. На всем Востоке природа обоготворяется, а человек живет в унижении и рабстве; здесь на оборот: Природу признают лишенною своею божественного величия, а человек, как причастный божественного, приобретает достоинство и занимает первое место, но, вместе с тем, и все природное и чувствительное подчиняется господству духа. С тех пор человек имеет значение, не по тому что он принадлежит к каким либо кастам; он получает возвышенное положение не по тому, что он случайно высокоблагородный гражданин Государства, аристократ по рождению, но он пользуется правом и свободою единственно и исключительно по тому, что он человек. Это единственный титул на его преимущества, на все его права. Никто по рождению не осужден на рабство, никто по происхождению не возводится в дворянство, и таким образом Християнское учение есть постоянный, вечный протест против всякой несправедливости, всякого угнетения, лишения достоинства, злоупотребления и унижения человека. Таким образом оно пролагает путь также к политической и общественной свободе человека, уничтожает рабство древних Государств и порабощение женщины на Востоке. Но идея сама по себе безсильна, если не найдутся люди, вполне постигающие ее, и если она не встретит людей и народов, способных к таким жертвам, которые бы, вопреки всем препятствиям, провели ее в жизнь. Ей предстоит тем большая борьба, чем большие препятствия громоздятся ей на пути, чем она возвышеннее, благороднее, а идея Християнства возвышеннее всех прочих, по тому, что только она одна человечна. Следует также принять в соображение, что идея эта сначала пришла к народам грубым, дух которых, однако же, бесконечно восприимчив к ней, нежели дух Римлян, получивших совершенно другое образование, привыкших к другим понятиям, к другим правам и уже состарившийся в своей жизни. В продолжении столетий она, так сказать, проповедуется только в церквах, без всякого дальнейшего применения к жизни, и только постепенно пробуждаются мыслящие головы, которые воспринимают ее, изследуют, проводят в Богословие, Философию, отсюда переносят в политику и так, мало по малу, приводят в сознание рода человеческого. Изследование и распространение ея стоило ей громадной борьбы, внешней и внутренней, ей приходилось отстранять тысячи препятствий, а сколько еще при дальнейшем развитии ея предстоит ей борьбы с различно настроенным духом народов, с предразсудками и, смертельным врагом ея, себялюбием человека? Церковь, принимая на себя дальнейшее проведение и распространение этой идеи между народами, действует ревностно, не щадя жертв и усилий: она приносит некоторое успокоение одичалому духу народов, некоторую нравственность в полуязыческие еще дома владык и, сверх того, охраняет учение от разложения, которым угрожают ему многочисленные ереси. Большая их часть вырывает из Християнства некоторые положения, без всякого понимания его в целом и, выдавая себя за единых истинных последователей Христа, лучше других понимающих полное Его учение, признают все прочее ложным. Против этого Церковь имеет церковное проклятие и прочие наказания: она употребляет их не только в этих случаях, но также и против Государей, уклонившихся от своего призвания, и против заблуждающихся народов; притесненным же, напротив того, она приносит утешение и помощь. Во всех этих отношениях Церковь и Католический Понтификат сделали великое, достойное признательности, полное заслуги, дело перед человечеством; но думая, что он исполнил свое назначение, со всеобщим признанием и распространением Християнского учения, и, с торжеством своей идеи, достигнув высшей власти, позабыв свое высокое призвание, она делается светским Государством, и в таком положении предписывает народам свои уставы Веры. Против этого светского направления и, в следствии того, наступившего искажения Церкви и ея служителей, против единого и безусловного принятия того, что Церковь выдает за истины Веры, возстает Реформация и, среди испорченности и властолюбия Церкви, указывает на чистоту нравов, на смирение и готовность к самопожертвованию первых Християнских общин и их служителей. Против же предписываемых уставов веры она взывает с Священным Писанием в руках, и Вере, живущей в сердце благочестивого, к изследованию, к разумению догматов веры, вообще к внутренней свободе. В следствие Реформации, которая своим протестом против неограниченного владычества Церкви и своею внутренней свободою, сильно расшевелила народы, Государи отменяют некоторые вопиющие злоупотребления, или коренившиеся еще в Государственной жизни Немецких племен, или с течением времени в нее проникшие, а народ, глубоко удрученный повинностями и разными бедствиями, самостоятельно домогается облегчения и своих прав, но действует, как всякий, вырвавшийся из оков, с варварским насилием, не находя ни с какой стороны помощи, по тому что деятельная сила уже оставила Немецкий народ. Вместо того, чтобы уменьшать и уничтожать злоупотребления, глубоко испорченный Французский Двор прибавляет только новые к старым, а Французская аристократия не знает уже границ в разорении, притеснении и унижении народа, и все это с целию предаваться своим прихотям. Но во Французском народе жили внутренние силы, и он возстал и сокрушает все, что притесняет его. Реформация потребовала для человека свободы совести, Французская революция вызвала ее наружу и, во имя прав человеческих, провозгласила, свободу и равенство всех людей без различия. Правда, ужасы совершались там, но разве злоупотребления и нагроможденные злодеяния, послужившие поводом к взрыву, не были ужасны? События, наставшие в Европе после Французской революции суть дальнейшие, прямые или посредственные ея следствия.
Итак, Запад, как мы уже сказали, ищет свободы во всех отношениях, и, вытекающее из исторического развития и завоеванное осноположение свободы хочет осуществить во всех направлениях: он хочет освободиться от неограниченной власти Церкви, Государства и т.д. Но какого свойства стремление его в этом случае? Католическая Церковь в продолжение многих столетий, не только терпела многие злоупотребления, но и сама вводила и поощряла не малое их число; в следствие положения выпавшего на долю ея, в течении исторического развития, захватила в свои руки не только духовную, в былые времена, но, вместе с нею, и светскую высшую власть. В следствие этого считает ли Запад нужным вообще отторгнуться от Церкви и предоставить ее погибели? Или имеют другое значение и смысл движения Немецких Католиков, Ронгейской, Черской и других, подобных им сект, приверженцы которых всегда, сообразно временной потребности, желанию и случайному произволу собирающихся лиц, составляют, переписывают, изменяют и переделывают догматы Веры? Не имеют ли они целью устранение всех догматов Веры вообще? Если же нет, то, в силу внутреннего развития, не последует ли само собою такое устранение? Много ли у этих, так называемых, Католиков, приверженцев вообще, и кто из новой Веры обращается к ним? Напротив того, не думает ли каждый из них, что и он мог бы сам составить новое Вероисповедание, по своему усмотрению? С одних ли догматов Веры начали, из Протестантства возникшие, Друзья просвещения и нынешние их единоверцы? На оборот того, заранее того, заранее не признали ли они их вовсе ненужными? Во Франции, Германии постановлением, раз была уже уничтожена Церковь, вместе со всякою Религиею, и только в последствии, когда Конвент снова убеждается в необходимости какой бы то ни было Религии, сочинили нечто, похожее на Религию. Церковь же гораздо позже была восстановлена силою мощной руки Наполеона. Но в каком положении находится эта, силою восстановленная и охраняемая Церковь во Франции может видеть всякий, у кого есть глаза. Образованные сословия вовсе ея не придерживаются, считая ее не более, как за обветшалое учреждение, необходимое лишь для простого народа, который, однако же, с своей стороны, также имеет свои собственные понятия о Церкви, навеянные на него духом, распространенным в образованных сословиях. Западные народы более или менее обнаруживают такое построение. Распространяясь все далее и отражаясь во всех движениях, оно в весьма непродолжительном времени охватит весь Запад и принесет свои плоды. Но существовать вовсе без Церкви человечеству совершенно не возможно. Всякая Вера, как бы она ни была еще несовершенна, выражалась особенными постановлениями; охранение этих постановлений принимали на себя некоторые лица, или оно вменялось им только в обязанность. Таким образом всегда возникала Церковь, форма которой была тем несовершеннее, чем несовершеннее была сущность с содержанием, и на оборот.
Подобно Весталкам, охранявшим священный огонь, призвание Церкви - охранять, укоренять, распространять и развивать Веру, возвещать ее вновь нарастающим поколениям, воспитывать в ней. Это призвание, общее со всеми прежними Церквями, имеет и совершеннейшая из всех прочих Церковь Християнская, но она, сверх того, приняла еще на себя обязанность твердых закаливать, малодушных укреплять, падших воздвигать, счастливых предостерегать, несчастных утешать, сильных увещевать и воздерживать, угнетенным помогать в отыскании прав, надменных поражать, смиренным воздавать честь, всегда и непрестанно направлять и обращать взоры смертных к безсмертному, низших к высокому, многих к единому, тленных к вечному и неизменному. Уничтожьте Церкви ваши, полупадающие поколения Запада, и тогда чем вы замените их, при стремящейся на вас со всех сторон погибели?
С другой стороны, Католическая Церковь и глава ея Римский Первосвященник, столько же виноваты в распространяющемся на Западе отпадении от Церкви, как и сами народы. Было некогда время, и это время было в первые века Християнства, когда помня высокое свое призвание Церковь с могучим гневом возстала против существующего у грубых еще народов, Немцев и Галлов, вредного торга людьми, против рабства и неволи, налагала тяжкие наказания за дурное обращение с людьми; было время, и оно продолжалось в течение многих столетий, когда она со властию увещевала Государей, притеснявших народ, обуздывала их, угрожая временным и вечным наказанием, но вместе с тем, способствовала и к водворению мира между народами; было время, когда она являлась на помощь народам, обремененным войною, преимущественно, если неверные угрожали Християнству тяжкими оковами: она снабжала их всеми средствами, даже золотом и серебром, привезенных из Римских церквей; было время, когда Римские Епископы, как в пожертвованиях всякого рода, так и в Християнском смирении, превосходили всех християн; но все эти времена давно прошли! Церковь, и преимущественно Римское Папство, обогащенное мирскими благами, возсело во среде светских владетелей и, услаждаясь своим положением, предоставило народы на произвол судьбы; мало того, оно нашло для себя прибыльным извлекать из них пользу, для временных своих выгод. С другой стороны, достигнув высшей власти, видя постановления свои призванными повсюду, эта Церковь мало по малу остановилась в своем развитии и, таким образом, полагая свое призвание якобы исполненным, обьявила себя непогрешимою и окаменела, предавая проклятию всякое дальнейшее усовершенствование, всякое дальнейшее движение. Но в таком виде она сделалась противоположностью прежней Церкви. Прежняя Церковь поставляла себе целью охранять права народов, права человека, помогать им во всяком бедствии, новейшая же бьет лишь на то, чтобы самой по возможности обманывать людей: преданная сребролюбию, она заставляет и теперь еще со всех сторон стекаться деньгам в Рим, под самыми непозволительными, Церкви недостойными предлогами. В своей непогрешимости и с нею связанным оцепенением, угрожаемая в светской власти Реформациею, она не нашла ни чего лучшего, как бросится в обьятия Езуитов, чтобы с помощью их, сохранить свое прежнее влияние и утвердить за собою светскую власть. Таким образом соединилась Церковь с этим позорным исчадием человечества, которое и стало ея злым духом. Езуиты перевернули Християнское учение вверх дном и вывели из Християнства самые превратные теории, единственно с тою целию, чтобы льстить людям, никогда не изьятым от страстей, чтобы развращать их и, таким образом, властвовать над ними. Властолюбивая Церковь не обратила, однако же, внимания на все эти противохристиянские действия, вступила в союз с Езуитами и их светскими покровителями, и чрез то сама себе изрекла приговор (В этом случае сочинитель близко сходится с Ю.Ф. Самариным. См. его замечательное сочинение, Иезуиты, Москва, 1866. - В.Л. http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_278.htm ). Что же сталось с стоящими над Папою Соборами? Они исчезли, по тому что безполезны и не нравятся непогрешимым Папам? При нынешнем Папе Пие IX-м были минуты, в которых, как бы в снововидении, вспомнил он о действиях и высоком призвании древней Церкви; но под тяготеющим над ним влиянием стеснительных обстоятельств Запада, поддерживаемый Французскими и Австрийскими Дипломатами, в страхе революций, вызванных и оправдываемых его действиями, ниспровергнутый своим политически незрелым и легкомысленным народом, в настоящую минуту лежит он безсильный и распростертый долу. Если бы он и захотел даже сделать что либо доброе, то он уже не может более. Вот как далеко зашли дела в Западном мире и его Церковь. Итак дни ея уже сочтены. Одна и та же участь ожидает обеих: Церковь вместе с питомцами своими, идет рука об руку на встречу своей погибели. Реформация в начале была слишком безсильна, и по тому хотя и содействовала повсюду совершенствованию и отворила двери истинному знанию, но никогда, однако же, не вступалась за права положительно, довольствуясь одним лишь страдальным отношением к власти. Безпомощный, лишенный совета, народ, который возстал во время Реформации, чтобы добиться прав и облегчения своей участи, обратился с неотступною просьбою к Лютеру о совете и помощи, но Лютер остался глух к воплям притесненных. У Меланхтона хотя и было сердце, способное сочувствовать страданиям народа, но сила его характера не соответствовала его состраданию. Не только против Церкви вооружается Запад, но и против самой Веры.
Религия вообще есть представление жертвы и непрерывное приглашение и возбуждение к ней. Религиозное служение представляет жертву символически: религиозное учение возбуждает к ней дух вразумительным, ясным, вдохновенным словом. Как не было ни одной религии без жертвы, так и Християнская Религия преимущественно основывается на жертве искупителя, необходимой для человечества. И чего же можно достигнуть в жизни без жертвы? Не жертвует ли собою мать для малолетнего ребенка целые дни, целые ночи, даже целые годы? Не жертвует ли собою отец во всех отношениях для воспитания сыновей своих? Воздвигает ли община свои храмы и прочие общественные здания без пожертвований? Может ли Государство сделать что либо для народа без многих, самых разнообразных, пожертвований со стороны отдельных лиц? Приобретал ли народ когда либо свободу, завоевывал ли без жертв, наконец, завоеванную, не принужден ли он непрерывно охранять постоянными жертвами? Можем ли мы представить себе какую ни будь истину, какой ни будь великий подвиг, не запечатленные жертвою? По способности к пожертвованию мы оцениваем человека, народы; и по тому именно, что жертва имеет такое глубокое значение в жизни, необходимо должна и высшая сфера жизни - Религия, иметь свою жертву, изображать ее и непрерывно возбуждать к ней дух человеческий. Вот причина, по которой мы указали и выставили жертву, как главный отличительный признак Религии. Религия вообще поучает нас, чтобы мы отказывались от своеволия и себялюбия, признавая над ними высшую цель, и сливаясь с этою высшею, всеобщею, целию, действовали для нея и готовы были пострадать за нее, чтобы духовное мы предпочитали земному и чувственному, всеобщее частному. В этом-то и заключается глубокая истина жизни, что отдельное может существовать только через всеобщее, что особенное может сохраниться только в союзе, что таким образом каждая отдельная личность развивается и совершенствуется только содействием многих, каждая община только содействием Государства, каждое Государство или народ только влиянием других Государств и народов. Сознание и применение этой истины составляет сущность образования; по этому мы и требуем от каждого истинно образованного человека, чтоб он действовал сообразно с этим сознанием и никогда не упускал его из виду. Даже в обыкновенном кругу общежития от каждого из присутствующих требуется, чтобы он действовал не так, как необразованные и грубые члены общества, выставляя только свое я и занимая общество разсказами о своем житье-бытье, о своем горе и радости, но чтобы он затрогивал предметы общественного блага и старался присоединить свои взгляды к возрениям других, не изменяя своей самостоятельности.
Таким образом Запад считает возможным отложить в сторону Религию, - эти необходимые пеленки для грубых, непросвещенных умов и народов -, как там любят выражаться. Те же, которые желают слыть за так называемых, образованных людей, в своем высокомерии мечтают, что они выше Религии. Так называемые эманципированные осмеивают ее и требуют ея уничтожения: различные учения и секты и тысячи других обществ между рабочими-коммунистами в Швейцарии и других краях видят в отмене ея зарю своего благоденствия, и возвещают это, как Евангелие. Руге, Бруно Бауер, сотни их единомышленников, в сочинениях своих, повергают ее в грязь и проклинают, как источник человеческого порабощения. В Германии падение ея утверждается на, так называемом, научном основании, которое, начиная с Протестантства, проходит через рационализм и его дальнейшие разветвления, через секты Друзей просвещения и их подражателей. Во Франции происходит отпадание в массе из косности (апатии). В Испании, Португалии, Италии преимущественно в Неаполе и Церковной области, Религия упала до того, что просто стала пустою, обыденною пошлостью, без всякого значения, разумения и святости. Не лучше положение ея и в других Католических странах, на пр., в Католической Германии и Немецкой Австрии, где, для оживления религиозного чувства в народе, хватаются за миссии езуитов, и только достигают через это противоположной цели. В следствие этого эманципированный Запад, подобно рабам, освобожденным из темницы, бросается, из покинутых церквей, в вихрь всех наслаждений жизни и - пьет (любимое их выражение) блаженство полною чашею -, как бы желая вознаградить себя за те лишения, которым он прежде себя подвергал по внушению Религии.
Эманципация (освобождение из под власти, надзора) тела и женщин становится условным знаком для действия; а что под этим разумеется, эти слова сами достаточно намекают. Эманципированные вместе с эманципированными женщинами и всяческой чернью проводят целые дни в трактирах без работы, утопая в наслаждениях. Приверженцы эманципации размножаются с каждым днем и вообще ни чем не занимаются так усердно, как образованием и распространением удобных, хорошо устроенных, сборищ и мест увеселения. Веселье и наслажденье - ходячее дневное слово: для достижения его - все средства хороши; вот по чему мы встречаем во Франции те ужасающие уголовные тяжбы, в которых разсматриваются самое бешеное распутство, самые гнусные преступления, как на пр., отравления, коварные убийства по поводу брачных отношений.
Да, действительно, Религия исчезла из сердца людей, а с нею и самоотвержение. Итак не нужно ни в чем себе отказывать, не нужно отрекаться от своеволия и себялюбия, напротив того мы можем себе позволить все, что ни пожелаем. Бывают и в других странах разстройства, заблуждения, но они существуют в виде исключения, они прячутся в темноте; на Западе же подобные дела совершаются явно, при полном свете, они даже требуют себе оправдания, хотят получить право гражданства; о них даже разглашают они сами и хвастают ими, подобно тому, как один Венский Профессор, во время таможней революции, шутками назидал и увеселял своих слушателей. В этом-то именно и заключается глубокая испорченность.
В этом унижении и упадке Веры Католическая Церковь виновна не менее самих народов: в этом случае она даже предупредила их. Продавая свои отпущения грехов (индульгенции), заставляя платить за мощи, выставленные как бы на поклонение, а в сущности на продажу, она превратила себя в лавку бырышников. Продолжая совершать Католические таинства в литургии на непонятном и недоступном народу языке, она превратила богослужение в пустую церемонию. Безобразием белого духовенства, давно уже не выполняющего своей обязанности при этой сильно распространенной на Западе безнравственности, она сама проложила путь и широко распахнула двери этому злу. Хорошо ей теперь греметь своими буллами против упадка Религии: при каждой такой булле ей следовало бы ударять себя в грудь и приговаривать: Я, я самая виновная из всех! - Правительства Запада принимают Религию под свое покровительство и хотят придать себе вид строгой набожности, но в сущности и они также заражены и испорчены, как их народы. Они лицемерят перед Церквиею, показывая ей преданность, даже делают ей новые уступки, как на пр. Австрийское Правительство. Но все это совершается в предложении и с целию сделать религию орудием для своих мирских целей, для того, чтобы удобнее притеснять, обманывать и проводить народы. Точно также действовала и новейшая Церковь. В этом и состоит причина их сердечного союза с нею.
Если мы обратим взор свой на политическое поприще, что мы увидим и услышим? Много дыма без пламени, много шума без всякого одушевления, и именно в том отношении: чем меньше было воодушевления, тем громче звук раздавался в воздухе. Об истинном самоотвержении здесь не было и речи. Во время последних смятений низшие сословия думали только о хлебе, но кричали: Свобода! по тому, что вожди их обещали им хлеба после победы. Вожди их также кричали: Свобода! Но при этом помышляли только о власти и наслаждении. Первых привели в волнении panes, последних circenses. Характер всех возмещений отпечатывается на их вождях: чем основательнее первые, тем замечательнее, тверже, пластичнее последние. Вся история доказывает истину этих слов. Итак приложим мерило вождей к последним возстаниям, оглянемся и посмотрим, что это были за люди? - Болтуны, и между ними люди алчные и трусы. Некоторые из них, для жалких внешних удобств, отреклись от Християнства и перешли в Ислам, который с своей чувственностью, конечно, для них привлекательнее строгого, требующего самопожертвования Християнства. Люди приговоренные не обнаружили достаточного мужества и просили помилования, как на пр. это делали все приговоренные Мадьяры, или сами от своего имени, или через своих родственников и защитников. И однако еще Мадьяры боролись с большим, чем другие, одушевлением, ибо в них сильно действовала глубокая ненависть к Австрийскому Дому и Немцам; но они уже почти совершенно подчинились губительным Западным учениям, льстившим их чувствительности и их умственному направлению. По тому-то они и не сопротивлялись до конца, а положили оружие. Русские явились, наложили молчание, и молчание воцарилось. Чешским предводителям 17 века сами победители давали возможность бежать, но они отказались; им же было предложено просить о помиловании, но они все без исключения отвергли это предложение и умерли геройскою смертью. Так поступают люди и народы в сознании своего высокого и праведного дела! Кто из Западных народов мог сравниться в одушевлении с возставшими против Мадьяр Сербами? Не обученные военному делу, Сербы, с несколькими опытными солдатами, пять месяцев с успехом держались против всех обученных и не обученных военных сил Мадьярских, даже приобретали над ними значительные выгоды; сотни повешенных Мадьярами Сербов умирали мужественно и ни какие каннибальские жестокости не могли поколебать народа; только в последствии стали несколько охладевать Сербы, но, снова вспомнив свою храбрость и честь, они были увлечены на поля битв юношеским воодушевлением своего Патриярха, старца Раячича, непреклонною твердостью Книтянина и пылкою храбростью Стратимировича. Если бы последние Европейские движения имели благородное побуждение и содержание, то, при бывших у них средствах, они бы непременно достигли важных последствий; но каковы же они были? Не Французская ли Республика? Но об ней после. Или создание единой великой Германии во Франкфуртском национальном Парламенте? Или, быть может, освобождение всею Германиею воспетого Шлезвиг-Голштейна от ужасного датского ига? Или образование могущественной Угрии, провозглашение самостоятельности - благородной и великодушной Угорской нации -, как она уже стереотипно называлось в либеральных и подкупленных Немецких газетах? При настоящем воодушевлении все эти движения не только бы имели последствия, но и не нуждались бы в тех искусственных средствах, к которым они от начала до конца прибегали; ибо нужно было постоянно поддерживать искусственное возбуждение, и все было хорошо, что служило этой цели. Более колоссальной лжи, верно, нигде не было, чем во время Мадьярской Революции, когда распространяли ее в народе сами правители. Единственная выгода от движений заключалась в проведении некоторых общественных преобразований, именно: освобождения порабощенного народа от произвола его угнетателей и от барщины. Но это осноположение было уже завоевано Французской революцией, и нужно было только небольшого толчка, чтобы это дело, так сказать, двинулось само собою. В Австрийских землях оно было признано еще до революции и записано в закон. Католическая Церковь с своими чадами утратила способность к пожертвованиям, а Протестантство никогда ея и не имело, равно как и жертвы в богослужении. Некоторые исключения не нарушают правила. Отечество и почва Протестантства - Германия. Здесь бы оно должно было сохраниться. При составлении Символов Веры, еще во время Реформации в Германии, составители их кланялись и сгибались перед светскими Владыками, даже весь свой труд подчинили воле и покровительству Государей. Сам Лютер колебался целый день на Имперском Сейме, в Вормсе, ни минуты Гусь в Костнице (Прекрасное сравнение нравственных характеров Гуса и Лютера см. в замечательном соч. Новикова, Гусь и Лютер, М., 1861 - В.Л. http://kirsoft.com.ru/mir/KSNews_279.htm ). Когда же в Германии дошло дело до войны, чтобы завоевать Реформации некоторые права, и когда при этом Протестантские Государи были разбиты, то они, словно школьники, на коленях вымаливали прощение у Императора, который в самом деле и простил им великодушно их заблуждение. В тридцатилетнею войну, которая, под наружным религиозном предлогом, преследовала политические цели, Протестантские Государи выступали робко и меняли знамена, соображаясь с временными выгодами, даже изменили своим единоверцам, Чехам, и еще сами помогали их покорению и уничтожению. Самопожертвование на Западе, как это видно из всего, почти совершенно исчезает, а с этим заметно слабеет все высшее и общее, к жертве принуждающее.  
Вера, которую задумали на Западе похоронить и уничтожить, есть не иная, как само Християнство; об ея уничтожении провозглашают во всеуслышание Социалисты и Коммунисты, секты Маррея и их многие пособники, которые положительно утверждают, что Християнство должно погибнуть, чтобы дать место человеческой свободе. Сочинения же Руге, Бруно Бауера и их единомышленников, стараются доказать научным образом необходимость падения Християнства. Таким образом ваше стремление - уничтожить это, составляющее эпоху в Истории, учение, с появления которого есть и может быть речь о человеке, в истинном значении, на котором утверждается всякое стремление к освобождению человека, и без которого нельзя помышлять о свободе и равенстве и вообще о призвании истинного человеческого достоинства? И так вы хотите истребить в человечестве этот, вечно действующий, творящий и образующий дух, с помощью лишь которого люди становятся настоящими людьми? Разве уж вы достигли этого благородства души, этой почти недоступной высоты мысли, которая проявляется в Християнстве? Разве уж дух ваш так полон деятельной, готовой ко всякого рода пожертвованиям и безпритязательной любви к ближнему, без коея редких даже лучей человеческое общество разрешилось бы в случайною толпу, так уже полон, что вы полагаете возможным обойтись без вечно истинного закона для человечества? И если бы вы даже достигли этой высоты, то разве не нужно, чтобы это учение постоянно высилось, подобно пирамиде, в предостережение людям от впадения в прежнюю грубость и самообожание? Но вы ищете свободы в потворстве вашим желаниям, вы хотите, во имя ея, повелевать другими и разработывать ее для ваших временных выгод, по этому-то вы бежите Християнства и его отвергаете, ибо оно носит в себе совершенно иную свободу, учит совершенно иному обращению с людьми. Презренны все те, которые, во имя законной власти, чинят другим насилие и ею злоупотребляют, но не менее презренны вы все, жалкие, пресмыкающиеся перед лучезарною высотою Християнства! Чтобы заняло и удержало неоспоримое значение в человечестве, если бы не заключающееся в Християнстве и Верою освященные истины, которые столь возвышенны, что они сообщили самой Вере непреходящую святость? Были ли бы тогда достаточны учения некоторых мудрецов, нескольких философов? Этим бы учениям противоречили другие и возникали бы новые: где бы же тогда была у человечества уверенность, где все решающий авторитет? Но вы отвергаете всякий авторитет, и, тем не менее хотите, чтобы другие признавали ваши учения и изобретения, и им бы следовали, и тем сами подкапываете почву под вашими ногами и никогда не достигаете определенности, соглашения и мира. Со времени Християнства появилась ли в отношении человека к Богу и его ближнему, что нибудь лучшего, совершеннейшего и более истинного, и даже что нибудь нового, и не старались ли, напротив того, все жившие доселе поколения, народы и мыслящие люди о том, чтобы сказанное Християнство доказать, повсюду распространять и привести в дело? Кто же иначе сокрушил могущество сильных, кто защитил права презираемых, маленьких людей, этой черни, по выражению аристократов, этих сгибающихся и преклоненных, кто наконец осмелился о них помышлять, как не заповеди Християнства, постоянно возглашаемых в Божьих храмах, проникшие в Науку, Философию, Богословие, Право, и в них переработанные и всесторонне доказанные, и наконец явившиеся, как требования, в области политики и достигшие значения в жизни? Была ли вне Християнства свобода человеческая? Да, в Греции и Риме, были свободные граждане, но не было свободных людей; там, рядом с этими свободными гражданами, были несвободные, вполне отданные произволу своих господ, рабы, такие же люди, как и первые, и из того же самого народа. Ни те своей свободы, которая распоряжается человеком по произволу, ни они своего рабства, никогда не подвергали сомнению; даже самые светлые, самые мыслящие головы древности, Платон и Аристотель, один ученик Сократа, другой учитель Александра Великого, защищали и признавали необходимым, один выставку детей, другой рабство. А что было в Риме при Императорах? Римскому народу подпал некогда мир, а позже мир с Римским народом подпал власти Римских Императоров. Они не знали ни каких границ своей власти, не считали нужным ставить преград своему произволу, они имели кругом себя подданных, простые вещи и орудия в их руках; они также не знали ни людей, ни человеческих обязанностей. Не бывало разве таких чудовищ на Римском престоле, которые высказывали пламенное желание, чтобы у Римского народа была одна шея? Бывали тираны и злодеи на престолах Християнских, но подобных извергов не бывало. По тому-то и бежали люди из Римского мира в пустыни, чтобы укрыться там от безграничного произвола и позабыть об обществе; они бросали свои сокровища на улицах, ибо самое наслаждение не имело для них никакой прелести. Мы знаем, конечно, о рабстве, в Северо-Американских Штатах, и знаем, как ужасно обращались с своими рабами Английские и Французские поселенцы, но это язычество отвратительно и против него ежедневно человечество все более и более подымает свой голос.
Посреди этой стаи крикливых голосов против Християнства, душе нашей в высшей степени было только услыхать один такой же голос из Славянского мира, и еще оттуда, откуда бы всего меньше мы могли его ожидать, из России, правда не из Греко-Славянской России, но от одного потерянного и заблудшего на чужбине Русского. В его, изданной в Гамбурге, сочинениях: С того берега (Vom ander Ufer) и Письма из Италии и Франции (Briefe aus Italien und Frankreich), есть много справедливого, но общее политическое направление - ложно и дурно, начинено испорченными Западными понятиями и при этом еще несчастный, у Славянина вдвойне достойный проклятия, мятеж против Християнства! Русский писатель хочет содействовать будущности Славян, и при этом подкапывает основание, на котором Славянин и может только стоять и совершить великое для человечества. Он ясно выражается, что - Християнство уже ни чего более не значит и должно погибнуть -, замечая, что - надобно уничтожить и последнее ничтожное титло Християнского Феодального и Римского мира -. Таким образом он соединяет Християнство с Феодолизмом, как будто оно действительно с ним связано, и даже имеет с ним нечто общее. О громадное, возмущающее душу, ослепление! Не боролось ли всегда Християнство, и не борется ли оно и теперь, против Феодальных учреждений? Виновата ли в том Християнская Вера, что народы, принявшие и развившие Феодализм, не вполне ею прониклись? Должно ли по тому погибнуть Християнство, что эти народы не имели в себе достаточно силы и самообладания, чтобы приготовить Християнству полнейшее осуществление в мире? Не должны ли тут быть испытаны силы других народов? По тому ли пережило Християнство, что его некоторые пережили? Или уже все дни наши изочтены и мы пришли к концу мира? Разве право от того дурно и безполезно, что многие чинят неправду, или надо откинуть честь, потому что иные поступают безчестно? Все это передумал, вероятно, единственный русский человек не в своем народе: ему лишь Запад внушил эти мысли.
Этим пагубным направлениям в области Веры и Церкви параллельны на Западе разрушительные стремления в Государстве и гражданском обществе. Первые в постепенном порядке и определенном развитии преимущественно являются у Немцев, так как их умственная деятельность, более внутрь направленная, особенно наклонна к занятию церковными и религиозными вопросами; последние же, напротив того, всего более выступают у народов Романских, которые особенно обращают внимание на видоизменение внешнего мира. Там совершается отпадение от Церкви с одной стороны, Епископальною Церковью, Пресвитериянцами, Индепендентами, Ливеллерами (levellers) и т.д., а с другой стороны Протестантством, рационализмом, сектами Немецких Католиков, Друзьями просвещения и т.д., и кончается все решающим личным призывом и полным безверием; здесь, напротив того, происходит разделение в так называемом конституционном устройстве Государств, которое с расширенным основанием переходит в новые, провозглашенные, или замышляемые Республики и наконец вырождаются в Социализм и Коммунизм, причем Государству грозит полное разрушение. Как оба эти направления в церковной и политической жизни развиваются параллельно, так сходятся они и по началам, ибо тут и там в крайнем развитии всеобщий произвол возводится в судью, и особь, ея сохранение и поддержание, делается мерилом всех государственных действий, наконец основанием Государственной силы; по духу неверующий и коммунист чувствуют взаимное тяготение, так как они презирают всякий авторитет и все положительное. Коммунизм, как бы ни был принимаем, в диком ли воззрении Бабефов, Сен-Симонов, Фурье, Прудонов или Каабе, уничтожает ли он вовсе частную собственность, по известному основанию: La propriete c est le vol, или с наружным ея сохранением, желает ли он разделения доходов сообразно с трудом, талантом и капиталом, или же различает он виды собственности, по способу ея происхождения, фиктивным завладением, праздною волею, или трудом, во всяком случае Коммунизм есть устранение и уничтожение Государства. Государство же именно возвышается над общиною и гражданским обществом, которым ближе всего подлежит благосостояние единиц, и призвано служить во внешних делах представителем и защитником верной своему назначению Церкви. Задача Государства - оберегать право в его области, приводить его к определению во всех человеческих отношениях, соединением всех в народе действующих сил, облегчать им достижение конечных их последствий, но так, однако, чтобы все, в нем соединенное, целое, которое оно представляет внутри и вне, вести к более свободной и человеческой жизни. Обо всем этом ничего не знает и знать не хочет Коммунизм: ибо обещая доставить каждому одинаковое право, он учиняет не только величайшую неправду относительно всего гражданского общества, но каждому заранее определяя собственность или, по крайности, обеспечивая ему доход, он совершенно уничтожает всякое личное стремление и самоопределение, всякое сильное усердие и соревнование, исключая всякое самопожертвование, всякую деятельную любовь к ближнему, и этим обращает всех и каждого в решительных себялюбов, прекращает всякое развитие и обращает человеческое общество в рабочий дом и фабрику, в которой все люди машинально заняты своими работами.
Итак, высшая идея, к которой приводит коммунистическое государство или лучше сказать коммунистическо-скороспелая система, есть пропитание, насущный хлеб. Под этим предлогом наделяя каждого своим правом, столь желанною свободою и равенством вознаграждая труд каждого, и при этом принимая побудительную причиною и исходною точкою всех действий одно только тело, его потребности, его наслаждения, она освобождает тело и в других отношениях, уничтожает, так называемое, принуждение и дает полную волю всем страстям. Она эманципирует женщину сообразно с понятием о равенстве, разрушает семью, уничтожает домашний очаг и таким образом дает широкий простор безнравственности, распутству и невоздержанности. Она разрывает все союзы человеческого общества и ставит на место этих священных уз себялюбие, прихоть и т.д., вновь повергая человечество в животное состояние. Стало быть Коммунизм достигает той же цели, как и неверие и упадок Християнства. При всем том, во все изменения Коммунизма более или менее проникли первоначальные постановления Бабёфа, который положительно не допускает ни Государства, ни Церкви, ни собственности, даже для основания и сохранения равенства, ни какой науки и высшего образования. Он побуждает всех людей к занятию сельским хозяйством, как единственному источнику пропитания рода человеческого и в следствие того предписывает разрушение всех больших городов, образование ограничивает самым лишь необходимым чтением, письмом, счетоводством, вместе с нужным познанием Законодательства, Истории, Географии и Статистики республики. При этом Бабеф вводит строжайшую цензуру над печатью, в тесном кругу этих республиканских начал считает нужным учредить одно только ведомство - для склада и ежедневной раздачи сьестных припасов. По этому в каждом Коммунизме, устроенном на подобных началах, открывается поле не только для жизни мрачной, лишенной всех благороднейших наслаждений, но и для самого ужасного деспотизма. Если различные оттенки Коммунизма и не прямо стремятся к этому и не все требования Бабёфа применяют к своим последователям, то во всяком случае, рано или поздно, всякое коммунистическое правление неизбежно должно прийти к тому же самому итогу, по тому что каждый Коммунизм призывает грубую, чувствительную, себялюбивую толпу к владычеству. И все это должно терпеть человечество ради жалкого куска хлеба, который земля Божия производит в достаточном количестве, лишь бы только в человеческом обществе существовали такие цчреждения, при которых каждый, если б захотел, мог бы заработать себе столько хлеба, сколько ему нужно, лишь бы только в человеческом обществе сердце билось человечнее и всякому нуждающемуся, как своему ближнему, охотно уделяли кусок хлеба, если он не может снискать его сам! Как бы ни старался Коммунизм представить себя защитником прав человеческих, но сам он не знает вовсе человечества, жалким образом унижает его, и так как он прилепляется к учреждениям непрактичным и невыполнимым, то и принадлежит к самым нелепым порождениям человеческого мозга.
При совершенно дурном, невыполнимом, человечество унижающем, составе его учения, Коммунизм, несмотря на то, уже сильно распространен на Западе. Настоящая родина его - Франция, а оттуда вредное учение его проникло в Германию, Швейцарию и т.д.; оно приобрело много приверженцев между рабочими, даже между, так называемыми, образованными людьми. Коммунизм не пощадил и саму Англию. В новейших западно-Европейских смятениях он также более или менее проявил свое влияние; но, будучи убежден, что сила его еще не достаточна и что день его еще не настал, он, участвуя только в возбуждении этих возстаний, держался более позади, в выжидательном положении, предоставляя другим стихиям сражаться за себя. И в последствиях у него также не было полного недостатка, хотя последствия новейших возмущений, как мы уже заметили, были весьма скудны, тем не менее, однако же, он содействовал учреждению, так называемой Французской Республики, в надежде, что со временем она превратится в республику социяльную. В случаях же, где он не надеялся добиться до Республики, он по крайней мере, всеми силами старался расширить основание, так называемых конституционных Государств.
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_235.htm

  

  
СТАТИСТИКА

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001