Магура  Самоорганизация | Исследования | Труды | Сосен перезвон | Стожары | Троянская война 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   
П.Н. Третьяков. На финно-угорских окраинах Древней Руси
от 28.07.09
  
Корни


Такоже Iльмцi яковi насо хранiша неiдiнЪ а с нама солсiяхусе а крявь све даяi i намо

О финно-угорских племенах
1

В третьей четверти I тыс. н.э. славянское население, расселившееся в Верхнем Поднепровье и смешавшееся с местными восточнобалтийскими группировками, при своем дальнейшем продвижении на север и восток достигло границы областей, издревле принадлежавших финно-угорским племенам. Это были эсты, водь и ижора в Юго-Восточной Прибалтике, весь на Белом озере и притоках Волги - Шексне и Мологе, меря в восточной части ВолгоОкского междуречья, мордва и мурома на Средней и Нижней Оке. Если восточные балты являлись соседями финно-yгров с глубокой древности, то славяно-русское население близко столкнулось с ними впервые. Последующая вслед за этим колонизация некоторых финно-угорских земель и ассимиляция их коренного населения представляли собой особую главу в истории формирования древнерусской народности,
По уровню социально-экономического развития, образу жизни и характеру культуры финно-угорское население значительно отличалось как от восточных балтов, так и особенно от славян. Совсем чуждыми для тех и других были финно-угорские языки. Но не только поэтому, не только из-за значительных конкретных отличий, славяно-финно-угорские исторические и этнические отношения складывались иначе, чем отношения славян и их старинных соседей - балтов. Главным было то, что славяно-финно-угорские контакты относятся преимущественно к более позднему времени, к другому историческому периоду, чем отношения славян и днепровских балтов.
Когда славяне на рубеже и в начале I тыс. н.э. проникли на земли балтов в Верхнем Поднепровье и по его периферии, они были хотя и более передовыми по сравнению с аборигенами, но все же еще первобытными племенами. Выше уже шла речь о том, что их распространение по Верхнему Поднепровью представляло собой стихийный, веками длившийся процесс. Несомненно, он не всегда протекал мирно; балты оказывали сопротивление пришельцам. Их сгоревшие и разрушенные убежища-городища, известные в некоторых местностях Верхнего Поднепровья, в частности на Смоленщине, свидетельствуют о случаях жестокой борьбы. Но тем не менее продвижение славян в Верхнее Поднепровье нельзя назвать процессом завоевания этих земель. Ни славяне, ни балты не выступали тогда как целое, объединенными силами. Вверх по Днепру и его притокам шаг за шагом продвигались отдельные, разрозненные группы земледельцев, искавших места для новых поселений и пашен и действующих на свой риск и страх. Городища-убежища местного населения свидетельствуют об изолированности общин балтов, о том, что каждая община в случае столкновений защищала прежде всего себя. А если они - славяне и балты - и объединялись когда-либо для совместных вооруженных предприятий в более крупные группировки, это были частные случаи, не менявшие общей картины.
Совсем в иных условиях протекала колонизация финно-угорских земель. Только некоторые из них в южной части бассейна озер Ильмень и Чудского были заняты славянами и смешавшимися с ними днепровскими балтами относительно рано, в VI-VIIIвв., в условиях, мало отличавшихся от условий распространения славян в Верхнем Поднепровье. На других финно-угорских землях, в частности в восточных частях Волго-Окского междуречья - на территории будущей Ростово-Суздальской земли, сыгравшей огромную роль в судьбах Древней Руси, славяно-русское население стало расселяться начиная лишь с рубежа I и II тыс. н.э., уже в условиях возникновения раннефеодальной древнерусской государственности. И здесь колонизационный процесс, конечно, включал в себя немалый элемент стихийности, и здесь пионером выступал крестьянин-земледелец, на что указывали многие историки. Но в целом колонизация финно-угорских земель протекала иначе. Она опиралась на укрепленные города, на вооруженные дружины. Феодалы переселяли крестьян на новые земли. Местное население облагалось при этом данью, ставилось в зависимое положение. Колонизация финно-угорских земель на Севере и в Поволжье - это явление уже не первобытной, а раннефеодальной славяно-русской истории.
Исторические и археологические данные свидетельствуют о том, что до последней четверти I тыс. н.э. финно-угорские группировки Поволжья и Севера еще в значительной мере сохраняли свои старинные формы быта и культуры, сложившиеся в первой половине I тыс. н.э. Хозяйство финно-угорских племен имело комплексный характер. Земледелие было развито сравнительно слабо; большую роль в экономике играло скотоводство; ему сопутствовали охота, рыбная ловля и лесные промыслы. Если восточнобалтийское население в Верхнем Поднепровье и на Западной Двине было по численности весьма значительным, о чем свидетельствуют сотни городищ-убежищ и мест поселений по берегам рек и в глубине водоразделов, то население финно-угорских земель было сравнительно редким. Люди жили кое-где по берегам озер и по рекам, имевшим широкие поймы, служившие пастбищами. Необозримые пространства лесов оставались незаселенными; они эксплуатировались. как охотничьи угодья, так же как тысячелетие назад, в раннем железном веке.
Конечно, различные финно-угорские группировки имели свои особенности, отличались друг от друга по уровню социально-экономического развития и по характеру культуры. Наиболее передовыми среди них являлись чудские племена Юго-Восточной Прибалтики - эсты, водь и ижора. Как указывает Х.А. Моора, уже в первой половине I тыс. н.э. земледелие стало у эстов основой хозяйства, в связи с чем население обосновалось с этого времени в областях с наиболее плодородными почвами. К исходу I тыс. н.э. древние эстонские племена стояли на пороге феодализма, в их среде развивались ремесла, возникали первые поселки городского типа, морская торговля связывала племена древних эстов друг с другом и с соседями, способствуя развитию экономики, культуры и социального неравенства. Родо-племенные объединения сменились в это время союзами территориальных общин. Локальные особенности, отличавшие в прошлом отдельные группы древних эстов, стали мало-помалу стираться, свидетельствуя о начале формирования эстонской народности (Х.A. Моора. Возникновение классового общества в Прибалтике. СА, 1953(XVII)).
Все эти явления наблюдались и у других финно-угорских племен, но они были представлены у них значительно слабее. Водь и ижора во многом приближались к эстам. Среди поволжских финно-угров наиболее многочисленными и достигшими сравнительно высокого уровня развития были мордовские и муромские племена, жившие в долине Оки, в среднем и нижнем ее течении.
Широкая, многокилометровая пойма Оки являлась прекрасным пастбищем для табунов лошадей и стад другого скота. Если взглянуть на карту финно-угорских могильников второй, третьей и последней четвертей I тыс. н.э., то не трудно заметить, что в среднем и нижнем течении Оки они тянутся сплошной цепочкой вдоль участков с широкой поймой, тогда как севернее - в области Волго-Окского междуречья и южнее, по правым притокам Оки - Цне и Мокше, а также по Суре и Средней Волге древние могильники поволжских финно-угров представлены в значительно меньшем количестве и располагаются отдельными гнездами (рис.9).

Рис.9. Финно-угорские могильники I тыс. н.э. в Волго-Окской области. 1 - Сарский; 2 - Подольский; 3 - Хотимльскии; 4 - Холуйский; 5 - Новленский; 6 - Пустошенский; 7 - Заколпиевский; 8 - Малышевский; 9 - Максимовский; 10 - Муромский; 11 - Подболотьевский; 12 - Урванский; 13 - Курманский; 14 - Кошибеевский; 15 - Кулаковский; 16 - Облачинский; 17 - Шатрищенский; 18 - Гавердовский; 19 - Дубровичский: 20 - Бороковский; 21 - Кузьминский; 22 - Бакинский; 23 - Жабинский; 24 - Темниковский; 25 - Иваньковский; 26 - Сергачский.
Указывая на связь поселений и могильников древних финно-угров с широкими речными поймами - базой их скотоводства, П.П. Ефименко обратил внимание на инвентарь мужских погребений, рисующий мордву и мурому I тыс. н.э. как конных пастухов, несколько напоминающих по своему убору и вооружению, а следовательно, и образу жизни кочевников южнорусских степей. Нельзя сомневаться, - писал П.П. Ефименко, - что пастушество, для которого использовались прекрасные луга по течению Оки, в эпоху возникновения могильников приобретает значение одного из очень важных видов хозяйственной деятельности населения края (П.П. Ефименко. К истории Западного Поволжья в первом тыс. н.э. СА, 1937(11), с.48). Точно так же характеризовали хозяйство поволжских финно-угров и другие исследователи, в частности Е.И. Горюнова. На основании материалов исследованного в Костромской области Дурасовского городища, относящегося к концу I тыс. н.э., и других археологических памятников она установила, что вплоть до этого времени поволжские финно-угры - мерянские племена - были по преимуществу скотоводами. Они разводили главным образом лошадей и свиней, в меньшем количестве крупный и мелкий рогатый скот. Земледелие занимало в хозяйстве второстепенное место наряду с охотой и рыбной ловлей. Такая картина характерна и для исследованного Е.И. Горюновой Тумовского поселения IX-XI вв., расположенного около Мурома (Е.И. Горюнова. Этническая история Волго-Окского междуречья. MИA 1961(94), с.129,168-170 и др.).
Скотоводческий облик хозяйства в той или иной мере сохранялся у финно-угорского населения Поволжья и в период Древней Руси. В Летописце Переяславля Суздальского после перечисления финно-угорских племен - иних языцеи - сказано: Испръва исконнии данницы и конокормцы -. Термин конокормцы не вызывает никаких сомнений. Инии языци выращивали коней для Руси, для ее войска. Это была одна из основных их повинностей. В 1183г. князь Всеволод Юрьевич, возвращаясь во Владимир из похода на Волжскую Булгарию, кони пусти на морьдву, что было, вероятно, обычным явлением. Очевидно, мордовское хозяйство, как и хозяйство других поволжских финно-угров - конокормцев, существенно отличалось от сельского хозяйства славяно-русского населения. Среди кормлений, упоминаемых в документах XV-XVIвв., числится мещерское конское пятно - пошлина, взимаемая с продавцов и покупателей коней (С.Б. Веселовский. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М., 1947, с.268,276,277).
На такой своеобразной экономической основе, при преобладании скотоводства, особенно коневодства, у поволжских финно-угров в конце I тыс. н.э. могли сложиться классовые отношения лишь примитивного, дофеодального облика, хотя и со значительной общественной дифференциацией, похожие на общественные отношения кочевников I тыс. н.э.
На основании археологических данных трудно решить вопрос о степени развития ремесла у поволжских финно-угров. У большинства из них с давних пор были распространены домашние ремесла, в частности изготовление многочисленных и разнообразных металлических украшений, которыми изобиловал женский костюм. Техническая оснащенность домашнего ремесла в то время мало отличалась от оснащенности ремесленника-профессионала - это были те же литейные формы, льячки, тигли и др. Находки этих вещей при археологических раскопках, как правило, не позволяют определить, было ли здесь домашнее или специализированное ремесло, продукт общественного разделения труда.
Но ремесленники-профессионалы в указанное время несомненно имелись. Об этом свидетельствует возникновение на финно-угорских землях Поволжья на рубеже I и II тыс. отдельных поселений, обычно укрепленных валами и рвами, которые по составу находок, сделанных при археологических раскопках, могут быть названы торгово-ремесленными, эмбрионами городов. Кроме местных изделий в этих пунктах встречаются привозные вещи, в том числе восточные монеты, разнообразные бусы, металлические украшения и др. Таковы находки из Сарского городища около Ростова, уже упомянутого Тумовского селища около Мурома, городища Земляной Струг около Касимова и некоторых других (Е.И. Горюнова. Этническая история.., с.95-127,162-182).
Можно предполагать, что более отсталыми были северные финно-угорские племена, в частности весь, занимавшая, судя по летописи и данным топонимики, огромное пространство вокруг Белого озера. В ее экономике, как и у соседних коми, едва ли не основное место занимали тогда охота и рыбная ловля. Открытым остается вопрос о степени развития земледелия и скотоводства. Возможно, что среди домашних животных здесь имелись олени. К сожалению, археологические памятники белозерской веси I тыс. н.э. до сих пор остаются неисследованными. И не только потому, что ими специально никто не занимался, а главным образом из-за того, что древняя весь не оставила после себя ни остатков хорошо выраженных долговременных поселений, ни погребальных памятников, известных в земле других соседних финно-угров - эстов, води, мери, муромы. Это было, по-видимому, очень редкое и подвижное население. В Южном Приладожье имеются курганы конца IX-Хв. с сожжениями, своеобразные по погребальному обряду и принадлежавшие, возможно, веси, но уже подвергшейся славянскому и скандинавскому влиянию. Эта группировка уже порвала с древним образом жизни. Ее экономика и быт во многом напоминали экономику и быт западных финно-угорских племен - води, ижоры и эстов. На Белом озере имеются древности Х и последующих столетий - курганы и городища, принадлежавшие веси, уже испытавшей на себе значительное русское влияние.
Большинство финно-угорских группировок, входивших в границы Древней Руси или тесно с ней связанных, не утратило своего языка и этнических особенностей и превратилось впоследствии в соответствующие народности. Но земли некоторых из них лежали на главных направлениях славяно-русской раннесредневековой колонизации. Здесь финно-угорское население вскоре оказалось в меньшинстве и спустя несколько столетий было ассимилировано. В качестве одной из главных причин славяно-русской раннесредневековой колонизации финно-угорских земель исследователи справедливо называют бегство на окраины Руси земледельческого населения, спасавшегося от растущего феодального гнета. Но, как уже указано выше, имели место и организованные переселения крестьян, возглавляемые феодальными верхами. Особенно усилилась колонизация северных и северо-восточных земель в XI-XIIвв., когда южные древнерусские области, лежащие вдоль границы степей, подверглись жестоким ударам кочевников. Из Среднего Поднепровья люди бежали тогда на Смоленский и Новгородский Север, а особенно в далекое Залесье с его плодородными почвами.
Процесс обрусения финно-угорских группировок - мери, белозерской веси, муромы и др. - закончился лишь в XIII-XIVвв., а местами и позднее. Поэтому в литературе представлено мнение, что перечисленные финно-угорские группировки послужили компонентом не столько древнерусской, сколько русской (великорусской) народности. Материалы этнографии точно так же свидетельствуют, что финно-угорские элементы в культуре и быту были характерны для старинной сельской культуры лишь волго-окского и северного русского населения. Но археологические и исторические данные говорят о том, что в ряде местностей процесс обрусения финно-угорского населения завершился или зашел очень далеко уже к XI-XIIвв. К этому времени вошли в состав древнерусской народности значительные группы мери, веси и окских племен, а также отдельные прибалтийско-финские группы на Северо-Западе. Поэтому финно-угры не могут быть исключены из числа компонентов древнерусской народности, хотя этот компонент и не являлся значительным.
Колонизация финно-угорских земель, взаимоотношение пришельцев с коренным населением, его последующая ассимиляция и роль финно-угорских группировок в формировании древнерусской народности - все эти вопросы изучены еще далеко не достаточно. Ниже речь пойдет о судьбе не всех финно-угорских групп, земли которых были заняты в раннем средневековье славяно-русским населением, а лишь тех из них, о которых в настоящее время есть какие-либо сведения, - исторические или археологические. Больше всего данных имеется о древнем населении восточной части Волго-Окского междуречья, куда в XIIв. переместился важнейший центр Древней Руси. Кое-что известно о финно-угорском населении Северо-Запада.
2
Как это ни странно на первый взгляд, древними финно-уграми, оказавшимися в границах Руси, больше всего интересовались в третьей четверти XIXв. Интерес к ним был вызван тогда, во-первых, итогами исследований выдающихся финно-угроведов - историков, лингвистов, этнографов и археологов, прежде всего А.М. Шегрена, впервые нарисовавшего широкую историческую картину финно-угорского мира, и его младшего современника М.А. Кастрена. А.М. Шегрен, в частности, открыл потомков древних финно-угорских группировок - води и ижоры, сыгравших большую роль в истории Великого Новгорода. Первым исследованием, специально посвященным исторической судьбе води, была вышедшая в 1851г. работа П.И. Кеппена - Водь и Вотская пятина (Журн. Минист. народн. просв., 1851, кн.IХХ). Во-вторых, интерес к финно-уграм и их роли в отечественной истории был вызван тогда грандиозными раскопками средневековых курганов на территории Ростовско-Суздальской земли, произведенными А.С. Уваровым и П.С. Савельевым в начале 50-х годов XIXв. По мнению А.С. Уварова, с которым он выступил на I Археологическом съезде 1869г., эти курганы принадлежали летописной мере, как тогда говорили, мерянам - финно-угорскому населению, быстрое обрусение которого началось почти в доисторические для нас времена (А.С. Уваров. Меряне и их быт по курганным раскопкам. Тр. I Археол. съезда, т.II, M., 1871, с.646,649 и др.).
Труд А.С. Уварова и П.С. Савельева, открывший, казалось, безвестно исчезнувшую культуру целой народности и показавший огромное значение археологических раскопок для ранней истории России, справедливо привел современников в восхищение (А.В. Шмидт. Археологическое изучение древностей севера СССР. Финно-угорский сб., Л., 1928, с.160) и вызвал многочисленные попытки отыскать следы мери в письменных источниках, в топонимике, в этнографических материалах, в тайных языках владимирских и ярославских офеней-коробейников и т.д. Продолжались и археологические раскопки. Из многочисленных трудов того времени, посвященных древней мери, назову статью В.А. Самарянова о следах поселений мери в пределах Костромской губернии, явившуюся результатом архивных изысканий, и прекрасную книгу Д.А. Корсакова о мере, автор которой, подытоживший огромный и разнообразный фактический материал, не сомневался, что . чудское (финно-угорское, - П.Т.) племя было некогда одним из элементов формации великорусской народности (В.А. Самарянов. Следы поселений мери, чуди, черемисы, еми и других инородцев в пределах Костромской губернии. Древности, т.VI, М., 1876; Д.A. Корсаков. Меря и Ростовское княжество. Казань, 1872, с.1).
В конце XIX - начале ХХв. отношение к древним финно-уграм Волго-Окского междуречья заметно изменилось, интерес к ним снизился. После того как раскопки средневековых курганов были произведены в пределах разных древнерусских областей, выяснилось, что курганы Ростово-Суздальской земли в своей массе не отличаются от обычных древнерусских и, следовательно, А.С. Уваровым было дано ошибочное их определение. А.А. Спицын, выступивший с новым исследованием, посвященным этим курганам, признал их русскими. Он указал, что финно-угорский элемент в них незначителен и высказал недоверие в отношении сообщений летописи о мери. Он полагал, что меря была вытеснена из пределов Волго-Окского междуречья на северо-восток, задерживаясь на пути отступления лишь небольшими клочками (А.A. Спицын. Владимирские курганы. ИАК, в.15, 1903. с.166).
В целом соображения А.А. Спицына относительно ростово-суздальских курганов Х-XIIвв. являлись несомненно правильными, и они никогда не оспаривались. Но его стремление чуть ли не полностью исключить финно-угров из состава населения Северо-Восточной Руси, свести их роль до минимума, являлось безусловно ошибочным.
Точно так же ошибочной была оценка, данная А.А. Спицыным материалам из средневековых курганов, исследованных в конце прошлого века В.Н. Глазовым и Л.К. Ивановским к югу от Финского залива, между озерами Чудским и Ильмень. Почти все эти курганы А.А. Спицын признал славянскими вопреки мнению финских археологов, относивших их к памятникам води (А.А. Спицын. 1) Курганы Петербургской губернии в раскопках Л.К. Ивановского. МАР(20), СПб., 1896; 2) Гдовские курганы в раскопках В.Н. Глазова. МАР(29), СПб., 1903; J.R. Аsреlin. Antiquites du nord finno-ougrien. Helsinfors, 1880-1884). Прав был А.В. Шмидт, указавший в своем очерке истории археологического изучения древних финно-угров, что взгляды А.А. Спицына явились отражением определенной, распространенной тогда националистической тенденции, которую A.В. Шмидт назвал славянской точкой зрения, указав ее главных представителей в русской археологии того времени - И.И. Толстого и Н.П. Кондакова (А.В. Шмидт. Археологическое изучение.., с.186-197,213). Эта точка зрения была представлена тогда и в трудах историков Древней Руси: Д.И. Иловайского, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского и др. Они, конечно, не отрицали что в границах Древней Руси имелись местности с инородческим, финно-угорским населением, которое кое-где сохранялось до XIII-XIVвв., а местами и позднее. Но в неславянских племенах дореволюционные исследователи не видели субъекта истории. Они не интересовались их судьбой, отводили им пассивную, третьестепенную роль в истории Руси.
Запоздалым отголоском этих же взглядов явилось выступление известного этнографа Д.К. Зеленина, опубликовавшего в 1929г. статью, в которой он ставил под сомнение сам факт участия финно-угров в формировании русской народности. Выступление это подверглось тогда со стороны этнографов суровой критике (Д.К. 3еленин. Принимали ли финны участие в образовании великорусской народности? Тр. Ленингр. общ. иссл. культ. Финно-угорских народностей. в.1, 1929; С.П. Толстов. К проблеме аккультурации. Этнография, 1930(1-2); М.Т. Маркелов. К вопросу о культурных взаимоотношениях финнов и русских. Этнография, 1930(1-2)).
К большому сожалению, нигилистическое отношение к истории финно-угров и других неславянских участников создания древнерусской народности по иным, конечно, чем раньше, причинам сохранилось и среди советских историков Древней Руси. В трудах таких специалистов по истории населения и феодальных отношений в Северо-Восточной Руси, как М.К. Любавский и С.Б. Веселовский и др., неславянское население - весь, меря, мещера, мурома - лишь упоминается и не более. В работах Б.Д. Грекова, посвященных истории крестьянства, С.В. Юшкова, в которых речь идет об истории права, М.Н. Тихомирова о крестьянских и городских антифеодальных движениях и других - население Древней Руси рассматривается с самого начала как по сути дела однородное. Вольно или невольно историки исходят из представления, что древнерусская народность в IX-Хвв. уже сложилась. Они не видят и не учитывают местных особенностей, не видят или не принимают во внимание того, что отдельные славяно-русские, финно-угорские и другие группировки имели свою экономическую, социальную и этническую специфику. Нерусские племена вели борьбу за независимость не только в IX-Хвв., в период становления Древней Руси, но и позднее - в XI-XIIвв. Историки как будто бы опасаются, что, признав наличие антагонизма между отдельными этническими группами, входившими в границы Древней Руси, они ослабляют свою марксистскую оценку исторических событий, главной силой которых была классовая борьба. В итоге это ведет к некоторой своеобразной идеализации Древней Руси.
Возьмем, например, известное антифеодальное восстание 1071г. в Ростовской области. Несмотря на то что описание этого события в летописи не оставляет никаких сомнений в том, что его участниками - и смердами, возглавляемыми волхвами, и лучшими женами, которых грабили и убивали голодные смерды, - были мерянские. финно-угорские элементы (речь об этом еще будет идти ниже), историки Древней Руси не придают этому никакого значения или же пытаются вовсе отрицать данное обстоятельство.
Так, М.Н. Тихомиров, признавая, что Ростово-Суздальская земля в XIв. имела смешанное русско-финно-угорское население, пытался тем не менее рассматривать специфические этнографические особенности, сопутствующие восстанию 1071г., в качестве особенностей, распространенных якобы в русской среде. Восставших смердов с волхвами он считает русскими, так как в летописном рассказе нигде не указано, что Ян Вышатич объяснялся с восставшими с помощью переводчиков (М.Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси в ХI-XIIIвв. М., 1955, с.123 и др.)
Из историков наших дней, кажется, один лишь В.В. Мавродин дал, на мой взгляд, правильную характеристику той, не только социальной, но и специфической племенной среды, в условиях которой протекало восстание 1071г. (В.В. Мавродин. Очерки по истории феодальной Руси. Л., 1949, с.149-161).
И в настоящее время в историографии в указанной области мало что изменилось. Можно полностью присоединиться к высказанному недавно мнению В.Т. Пашуто, который отметил, что в нашей историографии пока не исследован вопрос об этнической и экономической сложности и обусловленной ею политической неоднородности структуры Древнерусского государства...Не изучены и особенности антифеодальной борьбы подвластных Руси народов и ее соотношение с историей классовой борьбы русских смердов и городской бедноты (В.Т. Пашуто. Особенности структуры Древнерусского государства. В сб,: Древнерусское государство и его международное значение, М., 1965, с.79). Нужно указать, что в работе В.Т. Пашуто, из которой взята эта цитата, по сути дела впервые все эти темы во всей их полноте были поставлены перед историками. Но пока что только поставлены.
Несколько лучше в последние десятилетия обстояло дело с археологическими исследованиями, посвященными раннесредневековой истории Ростово-Суздальской земли и северо-запада Новгородской. В результате неоднократных раскопок в области Волго-Окского междуречья был получен значительный новый материал, освещающий культуру финно-угорского - мерянского, муромского и мордовского населения, а также картину появления в этой области славяно-русских поселенцев. Одним из последних итогов этих работ является опубликованная в 1961г. большая книга Е.И. Горюновой (П.Н. Третьяков. (Рец.) Е.И. Горюнова. Этническая история Волго-Окского междуречья. СА, 1962(4)). В этой книге, по моему мнению, не со всем можно согласиться, особенно в тех ее разделах, где речь идет о далеком прошлом. Но вторая часть книги, посвященная раннему средневековью, в частности взаимоотношениям русского населения с местными мерянской и муромской группировками, содержит в основном очень интересные данные и их интерпретацию, которые не раз будут использованы в дальнейшем изложении. Средневековым древностям белозерской веси посвящены работы Л.А. Голубевой - исследователя города Белоозеро. Население этого древнего города было смешанным, русско-финно-угорским (Л.А. Голубева. Археологические памятники веси на Белом озере. СА, 1961(3)).
Большое значение для исследований в области истории и культуры волго-окских финно-угорских племен имели также результаты археологических работ в смежных с Волго-Окским междуречьем Марийской, Мордовской, Удмуртской Автономных Советских Социалистических Республиках.
Что касается северо-западных финно-угорских областей, вошедших некогда в состав Вотской пятины Великого Новгорода, то в ее западных частях, лежащих к югу от Финского залива и р. Невы, за последнюю половину века было очень мало археологических исследований, посвященных изучению истории древнего коренного населения. Тем не менее взгляды А.А. Спицына на средневековые курганы этой области были пересмотрены. Такие исследователи, как Х.А. Моора, В.И. Равдоникас, В.В. Седов, пришли к выводу, что курганные древности XI-XIVвв., их немалую часть, нужно связать с коренным населением - водью и ижорой (Н.А. Мооrа. Wotische Altertumer aus Estland. ESA, IV, 1929, с.272-273; В.И. Равдоникас. Ижорский могильник в Красногвардейске. Сообщ. ГАИМК, 1932(11-12), с.24-31; В.В. Седов. Этнический состав населения северо-западных земель Великого Новгорода (IX-XIVвв.) СА, XVIII, 1953). Да и как могло быть иначе, если эти финно-угорские группировки составляли тут значительную часть населения вплоть до XIXв. и если население, сохраняющее память о своем водском и ижорском происхождении, имеется здесь кое-где и в настоящее время.
Большие исследования средневековых курганов в 20-30-х годах велись в соседних областях - в Южном Приладожье и Прионежье; они были связаны с раскопками на городище Старая Ладога и имели целью дать картину окружавшего этот город сельского населения, известного ранее главным образом по раскопкам Н.Е. Бранденбурга. Итоги всех этих исследований вызвали среди археологов длительную дискуссию, которая до сих пор не закончилась. Как уже указывалось, одни исследователи утверждают, что средневековые курганы Приладожья и Прионежья принадлежат веси; другие же видят в них памятники южных карельских группировок. Ясно лишь, что это было не славяно-русское население, а финно-угорское, хотя и подвергшееся значительному славяно-русскому влиянию (Краткие сведения об этих раскопках и библиография суммированы в кн.; В.В. Пименов. Вепсы. Очерк этнической истории и генезиса культуры. М.- Л., 1965, с.53-116).
Финно-угорские племена Волго-Окского междуречья и славяно-русская колонизация
1
Выше уже шла речь о том, что в первые века нашей эры в результате распространения славянского населения в Верхнем Поднепровье какая-то часть живших там восточных балтов отошла на север и северо-восток - на Волгу и в западные области Волго-Окского междуречья (с.40-42).
Это удалось выяснить совсем недавно благодаря археологическим исследованиям, а подробности продвижения балтов на восток еще предстоит исследовать. Очевидно лишь, что в их итоге граница, разделяющая балтов и финно-угорское население в пределах Волго-Окского междуречья, установилась примерно по линии Ярославль - Плещеево озеро - устье Москвы-реки. Все известные сейчас мерянские, мордовские и муромские могильники и городища второй половины I тыс. н.э. располагаются к востоку от этой линии. К западу от нее археологи находят остатки культуры днепровское-балтийского облика.
Во второй половине I тыс. н.э. (более точную дату назвать сейчас затруднительно) в западную часть Волго-Окского междуречья стало проникать славянское население. Здесь начался такой же процесс ассимиляции балтов (и возможных остатков финноугров), как и в Верхнем Поднепровье. Славянское население двигалось сюда двумя основными путями: по Волге - это были кривичи и словени новгородские - и по Оке, с ее верховьев, принадлежавших вятичам. В область, лежащую между Волгой и Окой, в середину западной части междуречья, славяне первоначально не проникали. Эта область была занята восточными балтами - голядью очень долго, вплоть до XIIв. В летописи о голяди говорится дважды. Под 1058г. сообщается: Победи Изяслав голяди. Трудно сказать, было ли это первым покорением данной группировки балтов или же, что вероятнее, она и раньше находилась под властью русских князей, но взбунтовалась, подобно тому как в более раннее время не раз делали ее ближайшие славянские соседи - вятичи, с которыми голядь должна была иметь тесные связи. Второй раз летопись упоминает о голяди почти через столетие, под 1147г., когда Святослав Ольгович воевал Смоленскую волость: И шед Святослав и взя люди голядь верх Поротве, и тако ополонишася дружина Святославля -. Река Протва - это левый приток Оки. Ее истоки лежат рядом с истоками Москвы-реки, а устье находится недалеко.от г. Серпухова.
К сожалению, археологические памятники голяди до сих пор остаются неисследованными. Топонимика и гидронимия, связывающиеся с именем голяди, расположены главным образом в западной части Волго-Окского междуречья, что подтверждает летописное сведение о локализации голяди на Протве и рядом с ней (В.Б. Виленбахов и Н.В. Энговатов. Предварительные замечания о западных галиндах и восточной голяди. Slavia Occidentalis, т.23, 1963, с.233-269).
Путь кривичей по Волге прослеживается по их специфическим погребальным памятникам - длинным курганам, речь о которых уже шла выше (с.65,66). Цепочка длинных курганов тянется вдоль Волги от самых ее верховьев вплоть до района Ярославля. В области истоков Волги, на берегах оз. Селигер и в прилегающих частях бассейна Западной Двины и восточных притоков оз. Ильмень эти курганы неоднократно исследовались. Под курганами или в их насыпях встречались остатки трупосожжений - кучки пережженных костей (обычно несколько - 4-6), сопровождаемые побывавшими в погребальном костре вещами: предметами убора и украшениями из бронзы, железными ножами и наконечниками стрел, а также глиняными сосудами, сделанными от руки без помощи гончарного круга. Некоторые из них являлись урнами - в них были ссыпаны пережженные кости. Выше уже шла речь о том, что находки из этих курганов отличаются от вещей, характеризующих длинные курганы Смоленщины. Там они имеют ясно выраженный балтийский (латгальский) облик. Курганы, исследованные в бассейне верховьев Западной Двины и Волги, как и псковские курганы, дают находки иного типа, без латгальских элементов. Их время - третья четверть I тыс. н.э. Так датируются найденные в этих курганах пряжки с длинным язычком, круглые в сечении браслеты с массивными утолщенными концами и другие вещи (H.Н. Чернягин. Длинные курганы и сопки. МИА, 1941(6), с.111-115,129-130; П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.- Л., 1965, с.297-298).
Длинные курганы, известные на Волге, пока что не исследовались, за некоторыми исключениями. По-видимому, в массе они являются несколько более поздними, чем охарактеризованные выше. Во всяком случае один из курганов, находящийся на правом берегу Волги в устье р. Куксы, между Калязиным и Угличем, раскопанный в 1935г., судя по найденным в нем цветным пастовым бусам, относится к IX - началу Хв. Но понятно, что по одному исследованному кургану нельзя определить время всех остальных верхневолжских длинных курганов.
В самом верхнем течении Волги, а также по ее левому притоку - р. Мологе известны славянские курганы с трупосожжением и другого характера - сопки новгородского типа. Они как бы нависают над Волго-Окским междуречьем с северо-запада. Некоторые из них были раскопаны, но найденные единичные вещи - наконечник копья, топор, лепная керамика - нельзя точно датировать. Судя по находкам, сделанным в сопках на основной территории их распространения - вокруг оз. Ильмень, они относятся к третьей четверти I тыс. н.э. (Н.Н. Чернягин. Длинные курганы.., с.97-98).
В глубинах Волго-Окского междуречья длинные курганы и сопки новгородского типа ни разу не были обнаружены.
Вопрос о продвижении вятичей в третьей четверти I тыс. н.э. в область среднего (рязанского) течения р. Оки до сих пор окончательно не выяснен. Исследователи среднеокских финно-угорских (мордовских) могильников уже давно обратили внимание на то, что наиболее поздняя группа погребений в этих могильниках относится к VIIв., тогда как в других частях - ниже по Оке в районе г. Мурома, в восточной части Волго-Окского междуречья, по южным притокам Оки и в прилегающих к ним частях Правобережья Средней Волги - имеются и более поздние финно-угорские могильники. Отсюда был сделан вывод, что на рубеже VII-VIIIвв. финно-угорское население покинуло долину Оки в среднем ее течении и что это произошло, возможно, в результате славянского продвижения на восток из области верхнего течения Оки. Попытка оспорить факт ухода финно-угров с берегов Средней Оки в конце VII в., предпринятая А.Л. Монгайтом, была явно неудачной (П.П. Ефименко. К истории Западного Поволжья в первом тысячелетии н.э., с.50; А.Л. Монгайт. Рязанская земля. М., 1961, с.78; П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне.., с.291). К сожалению, вплоть до настоящего времени очень плохо известны археологические памятники новых обитателей поречья Средней Оки, появившихся здесь где-то в конце VII - начале Vlllв. или несколько позднее. Этими памятниками являются окские поселения открытого типа с лепной керамикой, могильник, обнаруженный В.И. Городцовым у с. Алеканова на Оке, наконец, известный курган около дер. Беседы под Москвой. Их время трудно точно определить. Но принадлежность этих древностей к славянской культуре конца I тыс. н.э. вряд ли может вызвать какое-либо сомнение (А.Л. Монгайт. Рязанская земля, с.78-80,85-87).
2
С IХв., вероятно второй его половины, древнерусское население начало проникать и в восточную часть Волго-Окского междуречья - в землю мери. Его путь и места поселений отмечены курганными могильниками конца IX-Х в., во множестве исследованными здесь в разное время, начиная с раскопок А.С. Уварова и П.С. Савельева в 50-х годах XIXв. и кончая раскопками 60-х годов нашего века, организованными Государственным Историческим музеем.
Как известно из летописи, восточная часть Волго-Окского междуречья первоначально была связана не с Поднепровьем, а с Северо-Западом. Здесь, в Ростове, в IX в. сидели муж Рюрика и князь, сущий под Олегом -. Ростовская дань Руси первоначально шла через Новгород. Более прочные связи между Киевом и Северо-Востоком установились лишь в ХIв., когда Владимир отправил сюда своих сыновей. В полном соответствии с этими сообщениями курганы с сожжениями конца IX-Xв., известные около Ростова, Переяславля, Ярославля и Суздаля, также говорят прежде всего о пришельцах с Северо-Запада.
Относительно курганов с сожжениями конца IX-Х в., исследованных в разное время в восточной части Волго-Окского междуречья, в археологической литературе были высказаны различные соображения. Как уже говорилось, А.С. Уваров и П.С. Савельев думали, что они были мерянскими, но отмечали наличие вещей, которые считаются неотъемлемым признаком викингов. И.А. Тихомиров полагал, что курганы насыпаны норманнами, варягами, которые принесли курганный обряд захоронения в Поволжье, где он был усвоен туземцами - славянами и финнами. Еще более категорически защищали норманскую точку зрения скандинавские исследователи, прежде всего Т.И. Арне (И.А. Тихомиров. Кто насыпал Ярославские курганы. Тр Второго област. тверск. археол. съезда 1903г., Тверь, 1906; Т.J. Аrne. La Suede et l'Orient. Upsala, 1914).
Других взглядов придерживался, как уже указывалось, А.А. Спицын. По его мнению, колонизация Ростовского края русскими...началась в IXв. и скорее всего с верховьев Днепра, из земли смоленских кривичей -. Курганы с сожжениями и вещами русско-скандинавской культуры, исследованные в Ростовском и Ярославском крае, он сравнивал с курганами Гнездовского могильника под Смоленском и считал, что примеси угро-финских вещей в курганах совершенно нет никакой (А.А. Спицын. Владимирские курганы, с.96,163-167).
С этим не была согласна Я.В. Станкевич, исследовавшая курганы Ярославского Поволжья в 1938-1939гг. По ее мнению, древнейшие курганы с трупосожжениями были насыпаны здесь выходцами не столько из Смоленского Поднепровья, сколько с Северо-Запада, из земли словен новгородских. Об этом свидетельствует устройство наиболее ранних высоких курганов, в насыпях которых, как и в новгородских сопках, имеются по несколько зольных прослоек, отмеченных еще И.А. Тихомировым, остатки каменных и деревянных конструкций и многочисленные захоронения пережженных костей. С Северо-Западом, но не славянским, а финно-угорским, связываются находимые нередко в курганах глиняные круглодонные сосуды-чаши с орнаментом. Местный финно-угорский (мерянский) элемент представлен в курганах женскими шумящими бронзовыми украшениями. Отметив неоднократные находки вещей скандинавских типов, Я. В. Станкевич тем не менее полагала что ни одного бесспорного скандинавского захоронения в курганах Ярославского Поволжья встречено не было (Я.В. Станкевич. К вопросу об этническом составе населения Ярославского Поволжья в IX-Хвв. МИА, 1941(6)). К мнению Я.В. Станкевич присоединилась в своей работе Е.И. Горюнова, которая, однако, без какой-либо аргументации отнесла древнейшую группу курганов ко времени не раньше Xв., а все финно-угорские элементы в них представленные, считала местными - мерянскими или мерянско-камскими (Е.И. Горюнова. Этническая история, с.190-198).
Последние исследователи этих древностей - М.В. Фехнер, Н.Г. Недошивина и др. - показали, что наиболее ранние курганы с сожжениями дают вещи конца IXв. (сб. Ярославское Поволжье Х - XI вв. М., 1963).
Соображения Я.В. Станкевич, сравнивавшей курганы с сожжениями из восточной части Волго-Окского междуречья с раннесредневековыми древностями не Поднепровья, а Северо-Запада, являются несомненно правильными. И следует указать еще на один аргумент в пользу этой точки зрения - на происходящие из некоторых курганов грубо сделанные из глины изображения пятипалых лап, которые обычно называют медвежьими лапами и связывают с медвежьим культом. Некоторые из лап были, как предполагают, изображениями лап бобра, но это, по моему мнению, весьма сомнительно (М.В. Фехнер. Предметы языческого культа. В сб.: Ярославское Поволжье Х-XIвв., М., 1963, с.86-89).
Большинство исследователей, говоря о глиняных лапах рассматривает их как выражение местной, мерянской культуры или же шире - как элемент медвежьего культа, распространенного у различных этнических групп Севера: и финно-угров, и балтов, и славян (Н.Н. Воронин. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в ХIв. МИА, 1941(6)). Однако если медвежий культ в той или иной мере действительно был распространен некогда у всех обитателей лесной полосы, то такое его конкретное преломление, как глиняные лапы в погребальном обряде, отнюдь не имело широкого распространения.
Известно, что кроме курганов восточной части Волго-Окского междуречья глиняные изображения медвежьих лап имеются в раннесредневековый курганах лишь в одном единственном месте, а именно на Аландских островах. По мнению их исследователя. E. Кивикоски, эти лапы были там элементом чуждым, пришедшим с угро-финского востока, из России (E. Кuvikоski. Eisenzeitliche Tontatzen aus Aland. ESA, IX, 1934). Курганы на Аландских островах в своей основной массе являются несколько более ранними, чем курганы с лапами из Ярославского, Ростовского и Суздальского края. Следовательно, они происходят не отсюда, Об этом же говорит то, что в мерянских, муромских и мордовских могильниках конца I тыс. н.э. такие лапы ни разу не были найдены.
Остается предположить, что глиняные лапы в курганах Аландских островов и Волго-Окского междуречья являются пережитком погребальной обрядности одной из финно-угорских группировок Севера, вероятно веси, древние погребальные памятники которой неизвестны. Возможно, что у веси был распространен обряд погребения на деревьях, который практиковали в древности многие племена Сибири и некоторые мордовские племена Поволжья (В.В. Гольмстен. Надземные погребения в Среднем Поволжье. КС, в.5, 1940). Недаром волхвы, казненные Яном Выщатичем в 1071г. в устье Шексны, т.е. на границах земель мери и веси, были не погребены в земле, а повешены на дубе, откуда их якобы стащил медведь. Глиняные лапы могли служить оберегами таких поверхностных захоронений. В Волго-Окское междуречье и на Аландские острова эта деталь попала вместе с полоном - людьми из земли веси.
Этому предположению противоречит лишь то, что в курганах Приладожья и Прионежья конца IХ-Хв., которые, по мнению некоторых исследователей, принадлежали веси, подпавшей под славянское и скандинавское влияние, глиняные лапы ни разу найдены не были. Но это можно обьяснить тем, что западные группировки веси, издавна связанные с Прибалтикой, имели в погребальном обряде свои особенности. А возможно, что эти курганы, как уже указывалось, принадлежали не веси, а одной из южных карельских группировок. Можно указать лишь на когтевые фаланги медведя, встречаемые в староладожских сопках вместе с пережженными человеческими костями. Очевидно, вместе с трупом там сжигались медвежьи лапы. Это очень близкая аналогия, более того, наиболее вероятный прообраз глиняных лап из ярославских курганов.
Но как бы ни разрешился в будущем вопрос о глиняных лапах, они подтверждают мысль, что пришельцы в восточную часть Волго-Окского междуречья, насыпавшие курганы конца IХ-Хв., происходили главным образом не из Верхнего Поднепровья, а с Северо-Запада. Их пути на Волгу лежали через оз. Ильмень, Мсту и Мологу, а также через Белое озеро и р. Шексну.
Уже первые исследователи древностей восточной части ВолгоОкского междуречья обратили внимание на то, что древние курганы этой области, содержащие остатки сожжений, имеются не повсеместно, а лишь в некоторых пунктах: около Ростова, Переяславля, Ярославля и Суздаля, по главным водным артериям края. Это было ясно уже на основании карты курганов, составленной А.С. Уваровым. Дальнейшие исследования привели к тем же выводам. Помещенная здесь карта (рис.10) взята из книги Е.И. Горюновой, заново рассмотревшей все данные о древних курганах восточной части Волго-Окского междуречья, исследованных в ХIХв. и позднее (Е.И. Горюнова. Этническая история, с.253-255, карта 3).

Рис.10. Восточная часть Волго-Окского междуречья в период Древней Руси. Местоположение мерских станов. 1 - населенные пункты; 2 - городища; 3 - могильники мерянских и муромских племен; 4 - русские курганные группы конца IX-X в. (по Е.И. Горюновой).
Старинными путями в глубинные земли мери являлись правые волжские притоки - Нерль Волжская, соединяющая Волгу с Плещеевым озером, и Которосль, вытекающая из оз. Неро. От озер Плещеева и Неро волоки вели на р. Нерль Клязьминскую и дальше на Клязьму - левый приток Нижней Оки.
Мощное гнездо славяно-русских поселений в конце образовалось на южных берегах Плещеева озера вокруг городка - ныне городища Александрова Гора. Мне представляется, что это был город Клещин, столь же старый, как и Ростов. По его имени и озеро называлось некогда Клещиным. В XIв. непосредственно рядом с маленьким Клещиным был г. Переяславль, вскоре перенесенный от Клещина на устье р. Трубежа. На городище Клещина и в его окрестностях были найдены клады восточных монет конца I тыс. н.э.
На берегах озера рядом с городищем древнего Клещина находилось множество курганов, раскопанных П.С. Савельевым в 1853г. Непосредственно у подножия городища и в радиусе 2-3 км от него находилось 1565 курганов, несколько восточнее еще 362 и южнее, на южном и юго-восточном побережье озера, - около 1000 курганов. Их значительная часть относится к раннему времени. Эти курганы содержали остатки трупосожжений. Рядом в 30-х годах нашего века были обнаружены следы нескольких древних поселений с находками обломков глиняной посуды, сделанной без помощи гончарного круга, синхроничной этим курганам (П.Н. Третьяков. Древнерусский город Клещин. В сб. Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран, М., 196З, М., 196З, с.49-53).
Около устья р. Которосли курганы раннего времени составляли три группы, что говорит, очевидно, о трех селениях или трех группах селений. Они располагались не в самом устье Которосли, где, по старому преданию, до построения в начале ХIв. г. Ярославля находилось мерянское селище Медвежий угол, а одна на левом берегу Волги выше устья Которосли у с. Михайловского (там находилось около 300 курганов Х - начала ХIв.), а две другие примыкали справа к долине Которосли, в 12-15 км выше ее устья. На могильнике у дер. Тимерево имелось более 500 курганов конца IX - начала ХIв. Приблизительно сколько же было их и на Петровском могильнике, синхроничном Тимеревскому (Ярославское Поволжье Х-XIвв., М,, 1963).
Вокруг оз. Неро, главным образом на его западном берегу, также находилось много курганов раннего времени. П.С. Савельев раскопал здесь более 400 насыпей в восьми пунктах. Значительная часть этих курганов, особенно в могильниках у сел Кустери и Шурскалы, содержала остатки трупосожжений.
Современником этих курганов являются известное Сарское городище и примыкающий и нему бескурганный могильник последних веков I тыс. н.э., расположенные на южном притоке оз. Неро - р. Саре. Могильник является типично мерянским, городише же, судя по составу находок, - русско-мерянским. Имеется предположение, что это предшественник г. Ростова, возникший первоначально как мерянский торгово-ремесленный поселок. Около оз. Неро найдено насколько монетных кладов рубежа I-II тыс. н.э.
Дальше к югу много курганов с сожжениями и кладов восточных монет оказалось на р. Нерли Клязьминской, по всему ее течению выше и ниже г. Суздаля. Около Мурома славяно-русских курганов с трупосожжениями не найдено. Там имеются лишь многочисленные относящиеся к тому же времени финно-угорские, муромские могильники.
3
В последующее время, в XI-XIIвв., судя по материалам из курганов, в восточную часть Волго-Окского междуречья хлынули особенно мощные потоки славяно-русских переселенцев. Преимущественно это были люди из Поднепровья, как верхнего, так и среднего, а также из Новгородской земли. Их главным путем с Днепра являлась Волга. Интересно, что обитатели бассейна Верхней Оки - вятичи - в освоении восточной части междуречья. судя по составу находок из курганов, почти не участвовали. Они продвинулись вниз по Оке в район Рязани, вышли на р. Проню, а также расселились вверх по Москве-реке. На Нижнюю Оку, в район Мурома, славяно-русское население проникло не с запада, по Оке, а с севера, через Переяславль и Ростов, по Нерли и Клязьме.
Материалы раскопок А.С. Уварова и П.С. Савельева, вскрывших в восточной части междуречья более 7000 курганов, в своем большинстве были депаспортизованы. Если бы этого не случилось, то на их основании было бы возможно нарисовать детальную картину заселения этой части междуречья, определить, когда и откуда пришло славяно-русское население в ту или иную местность. Но так как находки из разных курганов и различных местностей оказались смешанными, приходится ограничиться их суммарной и неполной характеристикой.
Подавляющее число височных женских украшений, найденных в курганах, представлено малыми и большими проволочными кольцами днепровских и новгородских типов, преимущественно XIв. В коллекции отсутствуют, за единичными исключениями, ромбощитковые височные кольца, широко распространившиеся в кривичских и новгородских владениях в XIIв. О том же самом говорит состав и других вещей верхнеднепровских и северо-западных типов - браслетов, перстней, подвесок. Они представлены главным образом формами XIв. Позднее северо-западная колонизационная струя значительно ослабла, точнее сказать, изменила свое направление. Вещи северо-западных типов; ромбощитковые височные кольца, браслеты и др., относящиеся к XII-XIIIвв., во множестве были найдены в курганах по обоим берегам Волги около Костромы и Кинешмы (П.Н. Третьяков. Костромские курганы. ИГАИМК, т.Х, в.6-7, 1931).
Вещи южных, среднеднепровских форм: височные кольца с напущенными бусами, украшенными зернью или филигранью, медальоны и лунницы, особенно распространенные в земле радимичей, и другие могут быть датированы Xl-XIIвв. В восточной части междуречья они представлены в курганах повсюду. В Костромском Поволжье, куда, как только что сказано, в XIIв. устремился основной поток новгородских переселенцев, вещи среднеднепровских типов не встречаются.
Особый интерес представляют происходящие из курганов финно-угорские украшения: шумящие подвески в виде коньков, треугольников и т.д., перстни с подвесками. Они отличаются от славяно-русских украшений и по своим формам, и по технике изготовления, представляя собой дальнейшее развитие тех предметов убора, которые обнаружены в волго-окских финно-угорских могильниках I тыс. н.э. Подробная характеристика этих изделий и попытка реконструкции мерянского костюма дана в книге Е.И. Горюновой (Е.И. Горюнова. Этническая история.., с.240-244).
Выше уже не раз речь шла о том, что в среде волго-окских финно-угров - мордвы, муромы и мери - практиковалось погребение умерших в землю на могильниках, которые не сохранили никаких внешних признаков. Раньше над могилами стояли, вероятно, деревянные столбики - фигуры, изображающие умерших, подобные тем, которые еще в ХIХв. ставили на своих кладбищах чуваши-язычники. В Хl-XIIвв. оказавшееся в русском окружении и мало-помалу ассимилируемое финно-угорское население стало насыпать курганы.
Отмечая, что украшений финно-угорских типов найдено в ростово-суздальских курганах сравнительно не очень много, A.А. Спицын вместе с этим указал, что они встречены не везде, а связаны главным образом лишь с некоторыми местностями. Так, значительная часть найденных подвесок-треугольников и подвесок-коньков, особенно характерных для мери, происходит из района Переяславля-Залесского. Много шумящих украшений найдено во время раскопок К.Н. Тихонравова в 1864г. у пос. Вознесенского, на месте которого впоследствии вырос г. Иваново. A.А. Спицын указывал, что вознесенские курганы выделялись и по своему устройству. Они (или некоторые из них) имели, возможно, овальную форму. А.А. Спицын подозревал даже, что здесь был раскопал испорченный распашкой бескурганный могильник, обычный для финно-угров (А.А. Спицын. Владимирские курганы, с.92-94,103). По-видимому, к XIв., к первой его половине, относятся наиболее поздние погребения известных ныне мерянских бескурганных могильников -Сарского около Ростова и Хотимльского на р. Тезе, притоке Клязьмы.
Отдельные курганные могильники с финно-угорскими шумящими украшениями известны и на Верхней Волге. Основная масса верхневолжских курганов имеет чисто славянский, преимущественно кривичский инвентарь. Об этом свидетельствуют материалы раскопок Ю.Г, Гендуне, А.И. Кельсиева и других исследователей в пределах современных Калининской и Ярославской областей. Автор этих строк в 30-х годах раскопал несколько десятков курганов Хl-XIIвв. на правом берегу Волги около Грехова ручья, выше Углича, и у с. Воздвиженья на левом волжском берегу в 15 км выше Ярославля и не нашел при этом ни одного финнo-угорского украшения (П.Н. Третьяков. Отчет о работах в Ярославской области. В сб.: Археологические исследования в РСФСР в 1934-З6гг,, М.- Л., 1941, с.77-83). Но у того же г. Углича известны курганные могильники с шумящими подвесками-треугольниками. Еще выше по Волге, близ с. Посады около Корчева, в курганах найдены треугольные и коньковые подвески и перстни с привесками. Курганы с такими же находками были раскопаны на р. Сити, правом притоке Мологи (А.А. Спицын. Владимирские курганы, с.95). А в 1952г. курганный могильник XI-XIIвв. с финно-угорскими украшениями и глиняной посудой был исследован Е.И. Горюновой на р. Согоже, притоке р. Шексны (впадающей теперь в Рыбинское море) (Е.И. Горюнова. Мерянский могильник на Рыбинском море, КС, в.54, 1954).  
В связи с этими раскопками Е.И. Горюнова напомнила о соображениях некоторых исследователей XIXв., которые полагали, что жители Пошехонья, известные своими этнографическими особенностями, являлись давно обрусевшей финно-угорской группировкой. Не ясно только, почему исследованные на р. Согоже курганы Е.И. Горюнова относит к мере. В Пошехонье, как известно, когда-то жила весь.
Таким образом, среди огромной массы славяно-русских курганов Xl-XIIвв. в восточных частях Волго-Окского междуречья местами вкраплены курганы, содержащие финно-угорские, мерянские вещи. Принимая во внимание устойчивость традиций того времени, несомненную связь финно-угорских украшений - шумящих коньков, треугольников и др. - с культом, с языческими представлениями, есть все основания полагать, что курганы, содержащие эти вещи, принадлежали мере, находящейся на той или иной стадии обрусения.
Выше речь шла о том, что в I тыс. н.э. мерянское население было очень редким, занятые им местности представляли собой небольшие острова среди необозримых лесов, связанные, очевидно, с лугами черноземного ополья, с берегами рек и озер. В XI-XIIвв. заселенные мерей местности также являлись островами, но теперь окруженными уже не столько лесом, сколько сотнями починков, весей, погостов и пахотными угодьями, принадлежавшими их обитателям - славяно-русскому населению, пришедшему сюда из разных частей Руси.
В большом количестве финно-угорские вещи были встречены в курганах Костромского и Кинешемского Поволжья, исследованных в конце XIXв. Н.М. Бекаревичем, Н.Д. Преображенским, Ф.Д. Нефедовым и др. Найденные при раскопках вещи свидетельствуют, что славяно-русское население, пришедшее сюда преимущественно из Новгородской земли, стало осваивать эту область на столетие позже, чем были освоены земли вокруг Ростова, Переяславля, Ярославля и Суздаля. Курганов, предшествующих XIIв., здесь почти нет, но XIIв. представлен уже многочисленными курганными могильниками, рассеянными по обоим берегам Волги и по низовьям ее мелких притоков. Из курганов происходят ромбощитковые височные кольца поздних северо-западных типов, плоские зооморфные подвески, обычные для курганов Ленинградской области, пластинчатые браслеты, скорлупообразная фибула карельского типа и другие украшения, заставляющие думать, что пришедшее сюда из Новгородской области земледельческое население было не чисто славянским, а содержало некоторые водские, ижорские или карельские компоненты. Но в этих же курганах встречаются и типичные мерянские вещи - треугольные и коньковые шумящие подвески, игольники и др. Характерной чертой инвентаря костромских и кинешемских курганов являются орудия труда, положенные вместе с умершим, - топоры, косы, серпы, даже сошники от сохи (а может быть, и соха целиком). Орудия труда в погребении - черта не славянская. В славяно-русских курганах начала II тыс. н.э. такие орудия встречаются относительно редко, но для финно-угорских могильников и курганов (волго-окских и северо-западных) они типичны.
Если в Ростово-Суздальской земле курганный обряд погребения среди славяно-русского и обрусевшего мерянского населения исчез к исходу XIIв., что было, как полагают, результатом христианизации, то в Костромском и Кинешемском Поволжье имеются курганы как XIII, так и XIVв. и даже, кажется, начала ХVв. Это целиком совпадает с историческими данными. В границы Руси край был включен, как известно, не ранее середины XIIв., а деятельность христианских миссионеров относится здесь главным образом к XIVв.
В поздних курганах Костромского и Кинешемского Поволжья точно так же очень много финно-угорских элементов, но уже не северо-западных, а преимущественно местных, мерянских, а также волго-камских. Это треугольные, коньковые и конические шумящие подвески, разнообразные игольники, горизонтальные и вертикальные, пронизки с подвесками и др. (Ф.Д. Нефедов. Раскопки курганов в Костромской губернии. Материалы по археологии восточных губерний России, т.III, 1899; П.Н. Третьяков. Костромские курганы. ИГАИМК, т.Х, в.6-7, 1931).
4
Обрисованная выше картина мерянских островов имела бы несомненно более отчетливые контуры, если бы археологические данные первых веков II тыс. н.э., на которых она основывается, не были, как уже указано, приведены в беспорядок их исследователями. Но в целом, в общих своих чертах, эта картина является бесспорной. Она подтверждается историческими сведениями последующих столетий, тоже указывающими на то, что в восточной части Волго-Окского междуречья и за Волгой долго сохранялись местности, занятые мерей, точнее сказать, ее обрусевшими потомками.
В 60-70-х годах прошлого века, после раскопок А.С. Уварова и П.С. Савельева, когда появился усиленный интерес к судьбам мери, были произведены поиски ее следов в местных архивах. При этом выяснилось, что о мере здесь помнили вплоть до XV-XVIвв. Обнаружилось также, что некогда, в XIIIв., а может быть, и раньше некоторые районы, населенные мерей, были выделены в особые территориальные единицы. Таким образом, мерянские острова получили в свое время, так сказать, официальное признание.
В Северо-Восточной Руси в XIIIв. и позже мелкие территориальные единицы чаще всего назывались станами. Стан, как и более старые наименования - становище, погост, это местность, население которой было приписано к какому-либо одному пункту для уплаты даней и оброков. Свое наименование стан получал обычно от названия селения - центра стана или же реки, на берегах которой обитали жители данного стана и которая служила здесь главным путем сообщения (С.Б. Веселовский. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV-XVIвв. ИГАИМК, в.139, 1936, с.15-17).
Но некоторые из станов, известных по документам XIV-XVI вв., получили свое наименование от этнонима меря. Они назывались Мерскими станами (см. рис.10).
Вполне определенные данные имеются о трех Мерских станах. Один из них находился около Переяславля-Залесского, не к югу и востоку от Плещеева озера, где были сосредоточены с конца IX - начала Хв. древние русские поселения (с.130), а к северо-западу от озера, по р. Нерли и ее притокам. Отсюда этот стан в XV-XVIвв. нередко называли Нерльским. Его центром было, по-видимому, с. Мериново на р. Нерли (М.К. Любавский. Образование основной государственной территории великорусской народности. Л., 1929, с.44-45). Население этой местности, сравнительно слабо заселенной и изобилующей лесами и болотами, до недавнего времени имело ряд своеобразных этнографических особенностей (М.И. Смирнов. По забытым путям Залесья. Доклады Переславль-Залесск. научн.-просвет. общ., в.15, 1926).
Другой Мерский стан находился на правом берегу Волги, непосредственно около Костромы, за р. Костромой. Согласно ревизской сказке церковных причтов 1764г., отысканной В.А. Самаряновым, его северо-восточная граница проходила по р. Костроме от с. Миссково до устья, южная - по Волге, от устья р. Костромы вверх на 20 - 25 км, третья, западная граница, замыкающая треугольную по форме площадь Мерского стана, проходила за с. Саметью, у оз. Великое Самецкое (В.А. Самарянов. Следы поселений мери, чуди, черемисы, еми и других инородцев в пределах Костромской губернии. B сб.: Древности, т.VI, М., 1876, с.48).
Местность эта, изобилующая озерами и протоками, - называемая нередко Костромской низменностью, является весьма своеобразной, соответствующей хозяйству и быту мери не в меньшей степени, чем долина Оки потребностям хозяйства мордвы, мещеры и муромы. Почти вся территория Мерского стана у Костромы заливалась в половодье водами Волги и Костромы, так что поселения, расположенные на песчаных всхолмлениях, оказывались на изолированных островах. Дер. Вежи, известная благодаря некрасовскому деду Мазаю, была расположена в пределах этой низменности, в северной части Мерского стана. Вплоть до недавнего времени население низменности занималось главным образом скотоводством, чему способствовало обилие богатых заливных лугов. Большую роль в хозяйстве играла рыбная ловля. Хлеб сеяли в небольшом количестве - для него не было подходящей земли. В настоящее время значительная часть Костромской низменности затоплена волжскими водами, поднятыми плотиной Горьковской гидроэлектростанции.
Судя по старым документам и данным последнего времени, территория костромского Мерского стана изобиловала нерусской топонимикой и гидронимией. Крупнейшими селами являются здесь Шунга и Саметь, рядом с ними находится дер. Тепра. Имеется оз. Мерское, рр. Воржа, Касть, Соть и др.
Следует также указать, что помещичьего землевладения в этой местности очень долго не было. Территория Мерского стана и его население в XVI-XVIIвв. принадлежали по частям костромским Ипатьевскому и Богоявленскому монастырям и Чудову монастырю в Москве.
Еще один Мерский стан, неоднократно упоминаемый в документах XV-XVIвв., находился на левобережье Верхней Волги около Кашина. Иногда он именовался Мерецким (С.Б. Веселовский. Село и деревня в Северо-Восточной Руси, с.17).
В документах имеются сведения и о других местностях, где, возможно, меря сохраняла свою самобытность. Так, в XVIв. в Звенигородском уезде, т.е. западнее Москвы, в Андреевском (Тросненском) стане были селения Меря Молодая и Меря Старая. - Очевидно, - писал по поводу их М.К. Любавский, - это был когда-то целый инородческий островок среди русского населения -. Островок этот, как и селения Мерского стана у Костромы, находился в монастырском владении. М.К. Любавский считал это не случайным; он видел здесь определенную тенденцию, связанную с политикой христианизации инородческого и полуинородческого населения (М.К. Любавский. Образование основной государственной территории.., с.10).
П.Н. Третьяков. У истоков древнерусской народности. МИА, 1970(179), (На финно-угорских окраинах Древней Руси - c.111-137)
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_729.htm

  

  
СТАТИСТИКА
  

  Веб-дизайн © Kirsoft KSNews™, 2001