|
Пугу, братцы, пугу!
Пугу, запорожцы!
(Пугу - пароль-приветствие
запорожцев. Подражание крику филина)
Вокруг табора горели костры.
Возы, скрипевшие днем, как того требовала неустрашимость
их обладателей, теперь молчали.
Ударяя в ладоши и кивая головой, казаки пели:
Славни молодцы паны запорожцы.
Побачили воны цаплю на болоте.
Отаман каже: От же, братцы, дивка! -
А есаул каже: Я з нею кохався. -
А кошевой каже: А я и повинчався. -
Так, покручивая усы, пели насмешливую, неведомо кем
сложенную песенку, смеющуюся над суровым обычаем Сечи
Запорожской, этого русского ответа на западных меченосцев
и тевтонских рыцарей.
Молчавшие стояли и смеялись себе в усы; испуганный
кулик прилетел на свет пламени и, захлопав крыльями,
улетел прочь.
Коростель, эта звонкая утварь всех южных ночей, сидел
и кричал в лугу. Волы лежали в степи подобно громадным
могильным камням, темнея концом рог. Искалась на них
надпись благочестивого араба: так дивно, как поднятые
ребром серые плиты, подымались они косым углом среди
степи из земли. Одинокий верблюд, которого пригнал
лазутчик-крымчак, спесиво смотрел на это собрание
воинов, вещей, волов в дикой зеленой стране, эти сдвинутые
вместе ружья с богатой отделкой ствола и ложа, эти
ратища со значками, эти лихо повернутые головы, эти
кереи, вольно ложившиеся на плечах, воинственно и
сурово сбегавшие вниз, где еще вчера, быть может,
два волка спорили над трупом третьего или татары варили
из конины обед. Зегзицыны чеботы быстро и нежно трепетали
под телом большой бабочки.
Назавтра, чуть забелелся рассвет, табор тронулся в
путь.
Снова заскрипели возы, как множество неустрашимых,
никого не боящихся людей. Вот показались татары; порыскав
в поле, они исчезли. Их восточные, в узких шляпах,
лица, или хари, как не преминул бы сказать казак,
выражали непонятную для европейца заботу. Казаки заряжали
пищали, сдували с полки пыль, осматривали кремни,
настороженно висевшие над ударным местом, и в шутку
стреляли в удальцов.
На быстрых утлых челнах продолжался путь. Сквозь волны,
натрудясь белым у одних, смуглым у других телом, казаки
гребли, радуясь тихой погоде и смеясь буре, ободряемые
сопутствующим ветром.
Был предан мятежу целый край. Ведя за руку плачущих
черноволосых женщин или неся на плече дырявые мешки
с золотыми и серебряными сосудами, шли победители
к морю.
Славную трубку раскурили тогда воители. Казалось,
казацкий меч сорвался с чьих-то плеч и плясал гопака
по всей стране. На обратном пути довольные, шутя и
балагуря, плыли казаки; гребли весело и пели. Пел
и Паливода. Не думали они о том, что близка смерть
для многих храбрецов. Да и была ли бы возможна эта
жизнь, если б они задавали судьбе эти вопросы!
Паливода стоял и думал; оселедец вился по его гладкому
затылку; пастбище смертей, с рукоятью как куст незабудок,
было засунуто за широкий пояс. Холодней волн озера
блестел его угол за поясом. Белая рубаха и испачканные
смолой штаны украинского полотна дополняли наряд -
суровый и гордый. Загорелая рука была протянута к
закату; другие казаки были в повязке осенних маков.
Оперся на свое собрание бирюзы и сапфиров казак и
смотрел вдаль, на пылающее от багрянца море.
Между тем, как волк, залег на их пути отряд крымских
татар. Была сеча; многие остались лежать, раскинув
руки, и всякого крылатого прилетного татарина кормить
очами. В ту пору это было любимое лакомство орлов.
Случалось, что сытые орлы не трогали груды трупов
на поле сечи и клевали только глаза. Лютая суровая
сеча. И был в станице бессмертных душ, полетевших
к престолу, Паливода. Зрелым оком окинул он, умирая,
поле битвы и сказал: Так ныне причастилась Русь моего
тела, и иду к горнему престолу. -
И оставил свое тело мыть дождям и чесать ветру и полетел
в высокие чертоги рассказать про славу запорожскую
и как погиб за святую Русь.
И увидел, пока летел, Нечосу и его спутников, и запорожскую
- ненько -, принимающую величественным движением руки
целующих ее руку, с наклоненными стрижеными головами,
ходоков земли запорожской. И стадо вельмож кругом.
И смутилось сердце и заплакал, но после запел воинственно
и сурово. И величавый летел по небу.
Увидел синий дым, и белую хату, и подсолнух, и вишни
и крикнул сурово и гордо:
Пугу, братцы, пугу!
Пугу, запорожцы!
И высунулось из светлицы доброе и ласковое лицо и
ответило: Пугу, пугу! -
И снова голосом, в котором дрожала недавняя обида,
казак ответил: Казак с большого луга. -
И снова закивал старой головой и позвал казака до
дому. Мать накрывала на скатерть и с улыбкой смотрела
на воина. Так нашла уют тоскующая душа казака. Он
слушал рассказ про обиды и думал, как помочь своему
воинству. И, наклонясь из старого окошка, видели,
как на земле, гикая и улюлюкая, несся Молодые Кудри
на тучу врагов и вдруг, дав назад, поволок по полю
дичь. И как, точно свет из разорвавшейся тучи, понеслись
с копьями оправившиеся казаки, и все смешалось и бежало
перед ними. И за плечами Сечи Запорожской, казалось,
вились крылья. Была победа за русскими. И поклонился
в пояс и полетел дальше Паливода, смутный и благодарный.
И как песнь жаворонка, которая постепенно переходит
в стук мечей и шум сечи, и голоса победителей, донеслась
до него ликующая казацкая песнь: Пугу, братцы, пугу!
- Воины с длинными крыльями летели к нему навстречу
и со светлыми лицами божественных юношей умчали завернутую
в согнутые крылья человеческую душу к покою и миру.
Так предстал пред светлые очи гордый казак, чей сивый
ус вился вокруг как бы каменной щеки, а голубые глаза
смотрели холодно и спокойно и на самую смерть.
А победители казаки долго сумно стояли над могилой
Паливоды, пока старейший не махнул рукой и не сказал:
Спи, товарищ! - дав тем самым знак закапывать могилу
славного
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_151.htm
Донское казачье войско. Войсковая летопись
http://cossackweb.narod.ru/kazaki/r_donagf.htm
|