|
Братья, братья, пребывайте в Огненном восхищении!
 Когда зима - кот белобрысый,
линять начинала, лежанка-боковушка в сон уходила:
- устье ее с тряпочкой для туга запиралось, а золу-позёмок
матушка-родитель на дорожный крест в старом решете
выносила - туда, где дороги крестом связались: одна
на Лобанову гору, другая же в леса, к медведю-схимнику
в гости.
С вербных капелей, вместо лёжа ночного, божничный
огонек живет. Божница наша в полтябла, двурядница:
внизу Марья Ягипетская из гуленой девки святой становится,
о стену - крест морской Соловецкий: припадешь ухом
- море в нем шумит и чаинцы соленые, что англичанку
на Зосим-Савватия нападать отвадили, - стоном ветровым,
карбасным, стонут.
В верхнем тябле - Образ пречистый, Сила громовая,
свят, свят, свят: четверка огненных меринов в новый,
на железном ходу тарантасе, впряжены, и ангел киноварного
золота вожжи блюдет. А в тарантасе Гром сидит - великий
преславный пророк Илья.
Помню, мамушка-родитель лампадку зажигала: одиннадцать
поклонов простых, а двенадцатый огненный, неугасимый.
От двенадцатого поклона воспламенялась громовая икона,
девятый вал Житейского моря захлестывал избу, гулом
катится по подлавочьям, всплескивался о печной берег,
и мягкий, свежительный, вселяя в душу вербный цвет,
куличневый воскресный дух, замирал где-то на задворках,
в коровьих, соломенных далях...
Огненное восхищение!
Смерть пасет годы. Суковытым батогом загоняет их в
темный, дремучий хлев изжитого. Не мычат годы - старые,
яловые коровы: - ни шерсти от них, ни молока.
От Миколы Черниговского, что с Пятницей-Парасковьей
в один день именинник, мне тридцатый год пошел, -
1919-й. Слушаю свою душу: легкая она, нерогатая, телочкой
резвой на сердечном лугу пасется.
И Смерть-пастух с суковатым батогом в пятку ушла.
Ступлю и главу ее сокрушаю...Коммунист я, красный
человек, запальщик, знаменщик, пулеметные очи...Эй,
годы - старые коровы! Выпотрошу вас, шкуры сдеру на
сапоги со скрипом да с алыми закаблучьями! Щеголяйте,
щеголи, разинцы, калязинцы, ленинцы жаркогрудые!
В этот год Великий четверг, как и изжитом, свечечкой
малой за окном теплится - над мамушкиной пречистой
могилкой, над деревенщиной, над посадчиной русской,
над алмазным сердцем родины. Лежанку усыпить некому.
И варится в ней конина - черный татарский кус.
Слушаю свою душу - степь половецкую, как она шумит
ковыльным диким шумом. Стонет в ковылях златокольчужный
вить, унимает свою секирную рану: - только ключ рудный,
кровавый, не уёмен.
И за ветром свист сабли монгольской. Чисточетверговая
свечечка Громовую икону позлащает. Мчится на огненном
тарантасе, с крыльями, бурным ямщиком в воздухах,
Россия прямо в пламень неопалимый, в халколиван каленый,
в сполохи, пожары и пыли пренебесные...
Гром красный, ильинский полнит концы земные...
Огненное восхищение!
Красные люди любят мою икону, глядятся в халколиванную
глубь, как в зеркало. - Куличневый дух в нашем знамени,
- говорят.
Куличневый дух известен, шафран, мед, корица. Это
грядущая Россия.
И не быть слаще ее ничему на свете.
Братья, братья, пребывайте в Огненном восхищении!
Николай Клюев. Из письма крестьянина
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_352.htm
|