Глава первая,    В КОТОРОЙ БЛАГОСКЛОННЫЙ ЧИТАТЕЛЬ ЗНАКОМИТСЯ С ТОРЖЕСТВОМ СОЦИАЛИЗМА И ГЕРОЕМ НАШЕГО РОМАНА АЛЕКСЕЕМ КРЕМНЕВЫМ
Было уже за полночь, когда обладатель трудовой книжки 34713, некогда называвшийся в буржуазном мире Алексеем Васильевичем Кремневым, покинул душную, переполненную свыше меры большую аудиторию Политехнического музея. Туманная дымка осенней ночи застилала уснувшие улицы. Редкие электрические фонари казались затерянными в уходящих далях пересекающихся переулков. Ветер трепал желтые листья на деревьях бульвара, и сказочной громадой белели во мраке Китайгородские стены.
   Кремнев повернул на Никольскую. В туманной дымке она,
казалось, приняла свои былые очертания. Тщетно кутаясь в
свой плащ от пронизывающей ночной сырости, Кремнев с грустью
посмотрел на Владимирскую церковь, часовню Пантелеймона.
Ему вспомнилось, как с замиранием сердца он, будучи
первокурсником-юристом, много лет тому назад купил вот
здесь, направо, у букиниста Николаева "Азбуку социальных
наук" Флеровского, как три года спустя положил начало своему
иконному собиранию, найдя у Елисея Силина Новгородского
Спаса, и те немногие и долгие часы, когда с горящими глазами
прозелита рылся он в рукописных и книжных сокровищах
Шибановского антиквариата - там, где теперь при тусклом
свете фонаря можно было прочесть краткую надпись "Главбум".
   Гоня преступные воспоминания, Алексей повернул к
Иверским, прошел мимо первого Дома Советов и потонул в
сумраке московских переулков.
   А в голове болезненно горели слова, обрывки фраз, только
что слышанных на митинге Политехнического музея:
   "Разрушая семейный очаг, мы тем наносим последний удар
буржуазному строю".
   "Наш декрет, запрещающий домашнее питание, выбрасывает из
нашего бытия радостный яд буржуазной семьи и до скончания
веков укрепляет социалистическое начало".
   "Семейный уют порождает собственнические желания, радость
хозяйчика скрывает в себе семена капитализма".
   Утомленная голова ныла и уже привычно мыслила, не думая,
сознавала, не делая выводов, а ноги машинально передвигались
к полуразрушенному семейному очагу, обреченному в недельный
срок к полному уничтожению, согласно только что
опубликованному и поясненному декрету 27 октября 1921 года.
Глава вторая, ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ВЛИЯНИИ ГЕРЦЕНА НА ВОСПАЛЕННОЕ ВООБРАЖЕНИЕ СОВЕТСКОГО СЛУЖАЩЕГО
Намазав  маслом  большой кусок хлеба,  благословенный дар богоспасаемой
Сухаревки,  Алексей налил  себе  стакан уже  вскипевшего  кофе и сел  в свое
рабочее кресло.
     Сквозь стекла  большого окна был виден  город, внизу  в  туманной  ночи
молочными  светлыми  пятнами тянулись вереницы  уличных  фонарей. Кое-где  в черных массивах домов тускло желтели освещенные еще окна.
     "Итак, свершилось, подумал Алексей, вглядываясь  в ночную Москву Старый
Морис, добродетельный Томас, Беллами, Блечфорт и  вы, другие, добрые и милые
утописты Ваши одинокие мечты стали всеобщим убеждением, величайшие  дерзания
-  официальной программой  и  повседневной  обыденщиной!  На  четвертый  год
революции социализм может считать себя безраздельным владыкой земного  шара.
Довольны ли вы, пионеры- утописты?"
     И Кремнев  посмотрел  на портрет  Фурье, висевший над одним из  книжных
шкафов его библиотеки.
     Однако  для   него  самого  старого  социалиста,   крупного  советского
работника, заведующего  одним из отделов Мирсовнархоза, как-то не все  ладно
было в этом воплощении, чувствовалась какая-то  смутная жалость к  ушедшему,
какая-то  паутина   буржуазной  психологии  еще  затемняла  социалистическое
сознание
     Он  прошелся по ковру своего  кабинета,  скользнул взором по переплетам
книг и неожиданно для себя заметил вереницу томиков полузабытой полки. Имена
Чернышевского,  Герцена  и Плеханова глядели  на  него  с  корешков солидных
переплетов. Он улыбнулся, как  улыбаются при воспоминаниях детства, и взял с
полки том павленковского Герцена.
     Пробило два часа. Часы ударили с протяжным шипением и снова смолкли.
     Хорошие, благородные и детски наивные слова раскрывались перед  глазами
Кремнева. Чтение  захватывало,  волновало,  как волнуют  воспоминания первой
юношеской любви, первой юношеской клятвы.
     Ум  как  будто  освободился  от  гипноза  советской  повседневности,  в
сознании зашевелились  новые, небанальные мысли, оказалось возможным мыслить
иными вариантами.
     Кремнев  в  волнении  прочел  давно забытую  им  пророческую  страницу:
"Слабые, хилые,  глупые  поколения, -  писал Герцен,  протянут как-нибудь до
взрыва, до той  или  другой лавы, которая их  покроет каменным покрывалом  и
предаст забвению летописей.  А  там?  А  там настанет  весна, молодая  жизнь
закипит на их гробовой доске, варварство младенчества, полное недостроенных,
но  здоровых  сил,  заменит   старческое   варварство,   дикая  свежая  мощь
распахнется  в молодой груди юных народов, и  начнется новый  круг событий и
третий том всеобщей истории.
     Основной  тон его можно понять теперь. Он будет принадлежать социальным
идеям. Социализм  разовьется во всех  фазах своих до крайних последствий, до
нелепостей  Тогда  снова  вырвется  из  титанической   груди  революционного
меньшинства  крик  отрицания  и снова начнется смертная  борьба,  в  которой
социализм  займет  место нынешнего консерватизма  и будет  побежден будущей,
неизвестной нам революцией".
     - Новое восстание. Где же  оно? И во имя  каких идеалов? думалось ему -
Увы, либеральная доктрина всегда  была слаба тем, что она  не  могла создать
идеологии и не имела утопий.
     Он улыбнулся  с сожалением.  О  вы, Милоновы  и Новгородцевы, Кусковы и
Макаровы, какую  же  утопию вы  начертаете  на ваших знаменах?!  Что,  кроме
мракобесия капиталистической реакции,  имеете  вы в замену социалистического
строя?!  Я  согласен, мы живем далеко не в социалистическом раю,  но что  вы
дадите взамен его?
     Книга  Герцена  вдруг  с  треском  захлопнулась  сама  собой,  и  пачка
фолиантов упала с полки.
     Кремнев вздрогнул.
     В  комнате  удушливо  запахло  серой.  Стрелки  больших  стенных  часов
завертелись  все быстрее и быстрее и  в неистовом вращении скрылись из глаз.
Листки  отрывного  календаря  с  шумом  отрывались  сами собой и  взвивались
кверху, вихрями бумаги наполняя комнату. Стены как-то исказились и дрожали.
     У Кремнева  кружилась  голова,  и холодный  пот увлажнял  его  лоб.  Он
вздрогнул, и в  паническом  ужасе бросился  к  двери,  ведущей в столовую, и
дверь  с треском ломающегося дерева  захлопнулась  за  ним. Он  тщетно искал
кнопку электрического освещения. Ее не было на  старом месте. Передвигаясь в
темноте, он  натыкался на незнакомые предметы.  Голова кружилась и  сознание
мутнело, как во время морской болезни.
     Истощенный усилиями, Алексей  опустился  на какой-то диван,  никогда не
бывший здесь раньше, и сознание его покинуло.
Глава третья, ИЗОБРАЖАЮЩАЯ ПОЯВЛЕНИЕ  КРЕМНЕВА В СТРАНЕ УТОПИИ И ЕГО ПРИЯТНЫЕ РАЗГОВОРЫ С УТОПИЧЕСКОЙ МОСКВИЧКОЙ ОБ ИСТОРИИ ЖИВОПИСИ XX СТОЛЕТИЯ
Серебристый звонок разбудил Кремнева.
   Алло, да, это я, - послышался женский голос. - Да,
приехал, очевидно, сегодня ночью... Еще спит... Очень
устал, заснул не раздеваясь... Хорошо, я позвоню.
   Голос смолк, и шуршание юбок указало, что его
обладательница вышла из комнаты.
   Кремнев приподнялся на диване и протер в изумлении глаза.
Он лежал в большой желтой комнате, залитой лучами утреннего
солнца. Мебель странного и неизвестного Алексею стиля из
красного дерева с зелено-желтой обивкой, желтые полуоткрытые
занавеси окон, стол с диковинными металлическими приборами
окружали его. В соседней комнате слышались легкие женские
шаги. Скрипнула дверь, и все смолкло.
   Кремнев вскочил на ноги, желая дать себе отчет в
случившемся, и быстро подошел к окну.
   На голубом небе, как корабли, плыли густые осенние
облака. Рядом с ними немного ниже и совсем над землей
скользили несколько аэропланов, то маленьких, то больших,
диковинной формы, сверкая на солнце вращающимися
металлическими частями.
   Внизу расстилался город... Несомненно, это была Москва.
   Налево высилась громада кремлевских башен, направо
краснела Сухаревка, а там вдали гордо возносились Кадаши.
   Вид знакомый уже много, много лет.
   Но как все изменилось кругом. Пропали каменные громады,
когда-то застилавшие горизонт, отсутствовали целые
архитектурные группы, не было на своем месте дома Нирензее.
Зато все кругом утопало в садах... Раскидистые купы
деревьев заливали собою все пространство почти до самого
Кремля, оставляя одинокие острова архитектурных групп.
Улицы-аллеи пересекали зеленое, уже желтеющее море. По ним
живым потоком лились струи пешеходов, авто, экипажей. Все
дышало какой-то отчетливой свежестью, уверенной бодростью.
   Несомненно, это была Москва, но Москва новая,
преображенная и просветленная.
   Неужели я сделался героем утопического романа? -
воскликнул Кремнев. Признаюсь, довольно глупое положение!
   Чтобы ориентироваться, он стал осматриваться кругом,
рассчитывая найти какой- нибудь отправной пункт к познанию
нового окружающего его мира.
   - Что ожидает меня за этими стенами? Благое царство
социализма, просветленного и упрочившегося? Дикая анархия
князя Петра Алексеевича? Вернувшийся капитализм? Или, быть
может, какая-нибудь новая, неведомая ранее социальная
система?
   Поскольку можно было судить из окна, было ясно одно:
люди жили на достаточно высокой ступени благосостояния и
культуры и жили сообща. Но этого было бы еще мало, чтобы
понять сущность окружающего.
   Алексей с жадностью стал рассматривать окружавшие его
вещи, но они давали весьма мало.
   В большинстве это были обычные вещи, выделявшиеся только
тщательностью своей отделки, какой-то подчеркнутой точностью
и роскошью выполнения и странным стилем своих форм, отчасти
напоминавших русскую античность, отчасти орнаменты Ниневии.
Словом, это был русифицированный Вавилон.
   Над диваном, где проснулся Кремнев, очень глубоким и
мягким, висела большая картина, привлекшая его внимание.
   С первого взгляда можно было уверенно сказать, что это
классическая вещь Питера Брейгеля-старшего. Та же
композиция с высоким горизонтом, те же яркие и драгоценные
краски, те же коротенькие фигурки, но... на доске были
написаны люди в цветных фраках, дамы с зонтиками,
автомобили, и, несомненно, сюжетом служило что-то вроде
отлета аэропланов. Такой же характер носили несколько
репродукций, лежавших на соседнем столике.
   Кремнев подошел к большому рабочему столу, сделанному из
чего-то вроде плотной коробки, и с надеждой стал
рассматривать разбросанные по столу книги. Это были 5-й том
"Практики социализма" В. Шер'а, "Ренессанс кринолина, опыт
изучения современной моды", два тома Рязанова "От коммунизма
к идеализму", 38-е издание мемуаров Е Кусковой, великолепное
издание "Медного всадника", брошюра "О трансформации
В-энергии", и наконец его рука, дрожа от волнения, взяла
номер свежей газеты.
   Волнуясь, Кремнев развернул небольшой лист. На заголовке
стояла дата 23 часа вечера 5 сентября 1984 года. Он
перемахнул через 60 лет.
   Не могло быть сомнения, что Кремнев проснулся в стране
будущего, и он углубился в чтение газетного листа.
   "Крестьянство", "Прошлая эпоха городской культуры",
"Печальной памяти государственный коллективизм"... "Это
было во времена капиталистические, то есть во времена
доисторические...", "Англо-французская изолированная
система" - все эти фразы и десятки других фраз пронизывали
мозг Кремнева, наполняли его душу изумлением и великим
желанием знать.
   Телефонный звонок прервал его размышления. В комнате
рядом послышались шаги. Дверь распахнулась, и вместе с
потоком солнечных лучей вошла молодая девушка.
   Ax, вы уже встали, - весело сказала она. - Я проспала
вчера ваш приезд.
   Звонок повторился.
   - Простите, это должно быть, брат беспокоится о вас. Да,
он уже встал... Не знаю, право. Сейчас спрошу. Вы
говорите по-русски, господин... Чарли Мен, если не
ошибаюсь.
   Конечно, конечно! - неожиданно для себя и очень громко
воскликнул Алексей.
   - Говорит, и даже с московским акцентом. Хорошо, я
передам трубку.
   Растерявшийся Кремнев получил в свои руки нечто,
напоминавшее телефонную трубку старого времени, услышал
привет, сказанный мягким басом, обещание заехать за ним в
три часа, уверение в том, что сестра позаботится обо всем,
и, кладя аппарат, осознал вполне, вполне отчетливо, что его
принимают за кого-то другого, кому имя Чарли Мен.
   Удача способствовала ему. Первое же письмо, им взятое,
было подписано Чарли Меном, и в нескольких фразах его
излагалось желание посетить Россию и ознакомиться с ее
инженерными установками в области земледелия
Иван Кремнев. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. М., 1920
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_658.htm

По нашему глубочайшему убеждению, идеальным аппаратом сельскохозяйственного производства является не крупная латифундия и не индивидуальное крестьянское хозяйство, а новый тип хозяйственной организации, в котором организационный план расщеплен на ряд звеньев, каждое из которых организовано в тех размерах, которые являются оптимальными для него
А. Чаянов. Оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий. М., 1924