Австро-Венгрии принадлежали, как известно, три русских области: Галичина, Буковина и Угорская Русь. Первая отошла к Австрии в 1772 году по первому разделу Польши, вторая - в 1774 году в силу Кучук-Кайнарджийского мира, в виде награды за нейтралитет во время войны между Россией и Турцией, наконец, третья - в 1526 году, как составная часть Венгрии, после разгрома венгров турками. Галичина в составе Австрии получила название - Королевство Галиции и Лодомерии - от древнего Галицкого княжества и города Владимира-Волынского. Лодомерия есть испорченное в немецком произношении слово Владимирия. Кстати, и Галиция есть скорее немецкое или польское, чем русское название этой области. По-русски надо называть ее Галичина - подобно тому, как область Киева называют Киевщиной, Полтавы - Полтавщиной и т.д. В 1861 году Галичина была разделена, что касается административного управления ее, на восточную, или русскую, и западную, или польскую, но уже в 1866 году обе эти части были вновь соединены в одно целое. Буковина входила в состав Австрии под названием княжества или герцогства Буковина. Наконец, Угорская Русь никогда не представляла собой ни в административном, ни в полицейском отношении чего-либо целого. С установлением в Австрии в 1867 году дуализма она вошла в состав Венгерского королевства и образует его северо-восточные комитаты, или уезды. В настоящее время Галичина обнимает собой территорию более 78 миллионов кв. верст, Буковина около 750 тысяч кв. верст, а Угорская Русь - всего 30 тысяч кв. верст. Население первой более 8 миллионов, второй около миллиона, а третьей - более 600 тысяч. Нас, впрочем, интересует не все это, а вопрос о том, сколько русских живет в указанных пределах, какие именно пространства должны отойти к России и в каком состоянии получает Россия свои новые владения. Россия-победительница будет, конечно, великодушна, так великодушна, как никогда и никакой народ, как никогда никакое государство не были и не будут, как может быть великодушна только она одна - Святая Русь. Принося для освобождения мира от немецкого гнета неоценимые жертвы благородной кровью своих лучших сынов, принося неисчислимые жертвы материальные, она не захочет чужого. Но то, что принадлежит ей как свое, как отчина и дедина, установим мы сами, мы, русские, и никто другой. Нам не понадобится никакого, даже самого дружественного соучастия в этом деле ни с какой стороны, как равно и в установлении нового, лучшего порядка в воссоединяемом наследии Владимира Святого. Это наше право самоопределения должно быть совершенно открыто выставлено и ясно для всех и каждого. Кроткий и скромный герой русской сказки Иван-царевич, долго обижаемый старшими братьями, всегда кончает тем, что сам устраивает и свою судьбу, и судьбу этих своих братьев. При установлении числа русских в бывших австро-венгерских владениях совершенно невозможно, к сожалению, доверять официальной австро-венгерской статистике, в том числе и цифрам последней народной переписи 1910 года. Как все в Австро-Венгрии, так и работа статистических установлений должна была служить полицейским целям государства. Данные официальной статистики должны были, елико возможно, уменьшать, отодвигать на задний план нежелательные, с точки зрения государства, национальные элементы в населении монархии, а среди них, конечно, прежде всего - русский. Делать это было тем легче, что в Австро-Венгрии для определения национальности принимался язык, на котором говорит каждое данное лицо. Это давало широкий простор счетчикам записывать угрорусов, говорящих по-венгерски, - венграми, русских галичан, говорящих по-польски, - поляками и т.д. Официальные сведения заведомо ложны и подделаны. Других статистических данных мы не имеем. Остается, значит, определить количество червоннороссов приблизительно. При этом мы должны, конечно, иметь в виду, во-первых, тех малороссов Галичины, Буковины и Угорской Руси, которые живут сплоченным целым и определенно именует себя или вообще русскими, или каким-либо особым, но также русским племенным именем. В Прикарпатье народ говорит: я русский, русын, руснак; женщина называет себя русской или руськой, свою веру, язык население называет русскими, восточную часть края, в отличие от западной (польско-мазурской), - Русью. Отдельные группы в составе червонно-русского народа, особенно карпатские горцы, сохраняют, однако, и свои старые - племенные - названия: гуцулы, бойки, ленки, верховинцы (жители гор), долишняне (жители долин) и др. За последние годы стало распространяться, особенно среди городской интеллигенции и полуинтеллигенции, также название украинцы. Все это - бесспорное русское население, но при установлении численности русского народа в Австро-Венгрии мы не можем ограничиться им. Во-вторых, мы должны отнести к русским и те родные нам этнографические группы, которые, хотя до известной степени, и обезнародены, денационализованы, подпали влиянию своих соседей, но все же сохраняют известную явственную народную связь с остальной Русью. Русский народ не может забыть того, что в течение веков родные братья его в Червонной Руси жили под тяжким гнетом, что против них велась истребительная война всеми средствами. Если русская стихия в разных местах отступила перед чужеземным натиском, то только после мужественного, отчаянного сопротивления, исчерпав все средства борьбы, истощив все свои силы. В неравной борьбе наши братья всегда обращались с надеждой на север, к нам, и мы часто, слишком часто оставляли их без помощи, мы сами были бессильны. Их призывные крики звучат еще в наших ушах, их вопль отчаяния, доходящий из глубины веков, терзает наше сердце. В час русского торжества мы не можем не вспомнить пролитые в Прикарпатье родные слезы и русскую кровь. Мы обязаны перед историей сохранить за Русью те переходные этнографические элементы, которые, несомненно, представляет собой потомков чисто русских людей, но омадьяренных, ополяченных или ославаченных. Основанием для суждения о русскости населения может служить русский язык, русский уклад жизни, русская вера и сопровождающее их обыкновенно народное сознание о принадлежности к русскому миру, и даже одно это сознание. Так, римо-католики Восточной Галичины, называемые - латинники - (их около 500 тысяч человек), употребляющие в частной жизни русский язык, являются именно русскими. Также и те крестьяне на левом берегу реки Сана, которые говорят по-польски, но молятся еще по-русски. Также, конечно, и те жители Венгрии, которые официально приписываются к словакам, но придерживаются восточного обряда, или русской веры (униаты) и сознают свою принадлежность к русскому народу, или те, которые официально приписываются к венграм, но держатся старой веры и сами называют себя русскими (orosz). Также и те дворянские и иные роды, которые, утратив русский язык и веру отцов, тем не менее, под влиянием семейных преданий, сознают и чувствуют себя русскими. Мы не вправе оттолкнуть никого, кто сам идет к нам. Ближайшее изучение населения окраин Буковины, Галичины и особенно Угорской Руси откроет, конечно, и другие подобные же, не вполне утратившие свою русскую народность группы. Все они должны быть отнесены к русскому народу. Тогда будут подобраны почти все уцелевшие крупицы русского народа, еще не окончательно погибшие для жизни. В результате, однако, получится все-таки немного. Число русского населения, правда, увеличится по сравнению с обыкновенно принимаемым, но все же останется очень небольшим по сравнению с тем, каким оно должно было бы быть и даже было во времена сравнительно не столь далекие. По мнению такого знатока карпато-русских отношений, как Д.Н. Вергун, число русских достигнет именно шести миллионов. Если эта цифра и преувеличена, то незначительно. Во всяком случав, в одной Восточной Галичине русских до четырех миллионов; по официальной переписи - всего около 3'350'000, но эта цифра получается потому, что часть русского населения, совращенная в римо-католичество, зачисляется официально в пользу польского элемента и пр. В Буковине и Угорской Руси вместе более одного миллиона. Кроме того, большое число русских галичан и угрорусов, во всяком случае свыше миллиона, находится в Северной Америке и Канаде. Среди русского населения живет немало и чужеродцев. Сюда относятся поляки, которых довольно много именно в городах Восточной Галичины. Имеются, впрочем, в ней и польские сельские поселения, так называемые мазурские колонии, но их немного. Засим евреи, которых довольно много, именно около миллиона во всех русских областях. Далее, немцы - в Галичине и Буковине. Наконец, румыны - в Буковине - и небольшое количество армян и караимов. Все эти народности, однако, тонут в русском море. Русское владычество и для них будет благодеянием. Переходим к установлению пределов областей, которые должны быть присоединены к России. Этот вопрос сводится к вопросу о положении тех земель, которые населены не только русскими, но и лицами другой национальности, а равно тех, население которых, хотя по происхождению и русское, но обезнародено, подпало влиянию какого-либо другого народа. Это, так сказать, спорные владения. Те пространства, которые населены неразрывным целым русского народа, составляют владения бесспорные и о них, конечно, толковать не приходится. Нам предлагают для определения, кому должны принадлежать указанные спорные области, устроить плебисцит, решить их судьбу по большинству голосов населения. Но, не говоря уже о том, что плебисцит вообще самое ненадежное средство для решения политических вопросов, что результат его может быть легко заранее подстроен тем, кто устраивает общенародное голосование, что он не более как обстановочная политическая феерия, спрашивается: не означало ли бы применение плебисцита в спорных областях признание нами законности вопиющих насилий и обманов, проделывавшихся столь долгое время над прикарпатским русским народом и обессиливших его численно? Не означал ли бы он лишь нового торжества наших врагов? Нет, всякие опыты общенародного голосования надо отложить до будущего, когда русская стихия наберется силы, забудет прошлое и вновь сознает свое державное значение на своей собственной земле. Теперь же, помня прошлое своего народа и готовя ему лучшее будущее, мы должны, без дальнейшего, присоединить к России все земли, где еще не совсем, в том или ином виде, погас русский дух, где еще теплится русская жизнь. Это все наше. При благоприятных условиях теплящаяся искра разгорится в яркое пламя гордого народного самосознания. Если же где-либо этого не случится, если будет действительно совершена несправедливость по отношению к какому-нибудь соседнему народу, всегда возможно восстановление границ. Но, как бы широко мы ни раздвигали пределы присоединяемых к Империи земель, несомненно, России придется отказаться от многого, что в прежнее время принадлежало нашим предкам. Угророссы занимали в древности всю теперешнюю Венгрию от Карпат до Дуная. Было время, когда Буковина была объединена вместе с Валахией в одно русское княжество. Галац на Дунае есть ведь также Галич. Не говоря уже о том, что русско-славянские племена угличей, тиверцев и прочих населяли все громадное пространство от северных отрогов Карпат до Дуная и Черного моря. Но при решении политического вопроса нельзя исходить, так сказать, из археологического права. Россия не посягнет на земли, принадлежащие ныне Румынии. Западная Галичина, этнографически ныне польская, останется за поляками. Но что наше - то наше, не только по праву победы, но и по справедливости. При такой постановке вопроса мы отнесем к присоединяемым к России владениям, во-первых, те, масса населения которых определенно считает себя русской, во-вторых, те, которые населены вышеуказанными этнографически переходными группами. Начиная от Холмской губернии, западная граница России пойдет приблизительно по реке Сану и его притоку Вислоку. Граница эта давно уже указана в русской казацкой поговорке - Знай, ляше, по Сан - наше -. Это по ею сторону Карпат, а по ту сторону - вдоль по водоразделу притоков реки Дуная и притоков реки Тисы. Южную границу нашего крайнего запада образуют река Тиса и ее приток Вышев. Говоря о пределах новых владений Всероссийской Империи, нельзя не отметить громадного значения присоединения Карпатских гор, которые в древности носили название русских. Они представляют как бы естественную крепость русского племени в Юго-Восточной Европе. Именно эта крепость сберегла нам наших западных братьев. В ней и под ее защитой они спаслись от поглощения более сильными, в разных отношениях, народами. Уступка Карпат Австрии при первом разделе Польши была крупной ошибкой русской дипломатия. Благодаря этому Русскому государству пришлось согласиться на занятие австрийцами Боснии и Герцеговины в 1877-1878 гг., на преобладание Австрии в Молдавии и Валахии в 1854-1855 гг. и пр. С присоединением Карпат Россия получит в этих местах естественную границу и займет то положение по отношение к Дунаю, Балканам и Юго-Восточной Европе вообще, на которое она имеет все права. Засим мы получим также ряд старинных крупных русских городов, из которых большинство является и крепостями, и великолепный червонно-русским плацдармом, столь удобным для развертывания современных миллионных армий. К России возвратятся два стольных города Галичины - Львов и Галич, одна из крупнейших крепостей Восточной Европы - Перемысль и прочее. Таковы вновь присоединяемые к России владения. На новый край русские единогласно смотрят не как на временно занятый, но как на навсегда присоединенный. Наша политическая мысль должна остановиться с полным вниманием на тех великих задачах, которые предстоит при этом разрешить и русскому правительству, и русскому обществу. Россию ждет серьезнейшая творческая деятельность. Конечной задачей является всестороннее свободное слияние Червонной Руси с остальной Русью. Задача эта определенно поставлена в исторической телеграмме Государя Императора Карпаторусскому освободительному комитету, образовавшемуся в Киеве незадолго до начала военных действий против Австро-Венгрии. Вот знаменательные слова Высочайшей телеграммы: Всею душою разделяю его сокровенную надежду, если на то будет Господня Воля, увидеть наших зарубежных русских братьев свободно слившимися с великой Русью. - Эта мысль лежит также в основании знаменательного обращения Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича к карпаторусам. Напомню, хотя бы следующее место: Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению. Да не будет больше подъяремной Руси! Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла, князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой, нераздельной России. - Прекрасно развита она и в речи генерал-губернатора Червонной Руси графа Г.А. Бобринского, именно в речи, обращенной к приветствовавшей его польской депутации города Львова. Между прочим им сказано было следующее: Восточная Галиция и Лемковщина искони коренная часть единой Руси великой. В этих землях коренное население всегда было русское, устройство их должно быть основано на русских началах. Я буду здесь вводить русский язык, закон и строй. - Словом, относительно этого нет, собственно, двух мнений. Правильный путь к достижению этой великой цели указывается также единогласно, иногда даже в тождественных выражениях. Так, граф Г.А. Бобринский говорил, между прочим, депутации русских галичан: Прошу вас помнить только одно, что великое это дело должно вестись не только с любовью и энергией, но постепенно, с терпением, разумом и государственным смыслом; никакой ломки производить не следует, надо остерегаться вполне естественного чувства мести и, главное, не допускать даже и мысли о религиозной распре. - Со своей стороны, один из героев возрождающегося русского Прикарпатья С.Ю. Бендасюк в докладе в петроградском Галицко-Русском обществе доказывал, что - не коренной ломкой, а целесообразной надстройкой может быть достигнуто быстрое обрусение городов Восточной Галичины. - То же самое высказывалось во многих статьях повременных изданий. Таким образом, и основная цель, и путь к ней установлены ясно. Тем не менее Россию ждут величайшие затруднения и даже испытания при осуществлении великого, принятого ею на себя подвига: воскрешения из мертвых лежавшей уже в гробу сестры. Трудность возлагаемых на Империю задач объясняется именно тем, что состояние, в котором находится присоединяемая к России Червонная Русь, может быть названо только ужасным, близким во всех отношениях к анархии. Австрийское правительство действительно сделало все, что возможно было, для приведения карпатороссов на край гибели, для разложения целой ветви русского народа в отношении национальном, религиозно-духовном, экономическом и даже просто физическом. В течение долгих лет оно вело в русских областях, так сказать, извращенную государственную политику, систематически действовало не на пользу, а во вред врученного ему судьбою населения страны. Самые священные права и самые элементарные потребности такой сравнительно крупной части населения двуединой монархии, как червонно-россы, сознательно, последовательно и без всякой жалости приносились в жертву основной цели, поставленной себе государственными людьми Австро-Венгрии, - обращению этого государства во вторую чисто немецкую державу. В течение долгих лет против карпатороссов велась медленная, но победоносная истребительная война. Шаг за шагом теснили их, сживая со свету. От этого все общественные отношения в этих местах пришли в невозможный вид, В отношении национальном малороссам Галичины, Буковины и Угорской Руси усердно прививалась позорная язва мазепинства. Особенно заражена им Галичина. Мазепинство надо, конечно, совершенно определенно отличать от украинофильства. Последнее есть понятное, даже в своих заблуждениях и, быть может, смешных сторонах, увлечение многих малороссов особенностями прошлого и настоящего своей более узкой родины, любовь к исторически сложившимся формам малорусской жизни, желание служить и служение, по мере сил, своим ближайшим соплеменникам и т.д. Никто не станет отрицать, что крупная и одаренная малорусская ветвь русского народа создала немало ценного и с общечеловеческой точки зрения. Во всяком случае, возможно ли осуждать малороссов за любовь к их поэтической более узкой родине, если и в душе каждого великоросса звучат также хохлацкие струны. Украинофильство, по своей идее, вовсе не призвано непременно порывать с Русью, в ее прошлом и настоящем, и с Русской Империей. Совсем не то мазепинство; в основании последнего лежит исторически ложная, а для текущего времени вредная мысль, что малороссы совсем особый, отличный от великороссов народ, призванный к борьбе с последними; мазепинство дышит ненавистью не только к тому, что является, так сказать, кацапским, но и к тому, что является общерусским, как русский книжный язык. Оно отрекается даже от славянства. Во время мира мазепинцы Австро-Венгрии ставили своей задачей служить добровольными шпионами за теми галицкими малороссами, которые не предали Руси, доносить на них немецким властям и пр., а перед началом войны образовали особое добровольческое войско, которое должно было участвовать в военных действиях против нашей армии. Незадолго до объявления войны этому войску был даже устроен во Львове торжественный парад, причем крестьян нанимали за крупное вознаграждение для участия в этой позорной и глупой затее и одевали в маскарадные костюмы, заготовленные австро-немецкими мастерами политической бутафории. Сражалось ли это войско действительно против наших армий, пришедших освобождать братьев от многовекового ига, осталось неизвестным. Но, к позору и ужасу всей Руси, многочисленными, не подлежащими сомнению свидетельскими показаниями доказано, что именно благодаря доносам мазепинцев тысячи лучших русских людей Червонной Руси после объявления войны заключены в тюрьмы, вырезаны, перевешаны и расстреляны. Перед объявлением Австро-Венгрией войны России во Львове начала издаваться особая мазепинская газета - Головна украинска рада -, которая должна была руководить действиями украинских - сичовиков, стрельцов и соколов - против России. На страницах ее наемники австрийского правительства, столь же глупые, как и подлые руководители разных мазепинских фракций, имели наглость обратиться с - манифестом - ко всему тридцатимиллионному украинскому народу с призывом объединиться у австрийского знамени, поддержать в тяжелую минуту австрийское правительство и дружно, с мечом в руках, идти на общего врага - Россию. Их распаленному немцами воображению предносилась нелепая мечта об особом украинском государстве, которое должно-де возникнуть под скипетром Габсбургов на развалинах Российской Империи. Мазепинство существовало на немецкие деньги и, конечно, должно при нормальных условиях исчезнуть. На самом деле презренные вожди мазепинцев, в значительной степени сами вовсе не малороссы, бежали при вступлении русского войска в австро-венгерские пределы, а народные массы, официально числившиеся мазепинскими, с восторгом приветствовали русские войска. Но ядовитые семена общественной продажности, национального мракобесия и политического комедиантства долго еще будут отравлять галицкую полуинтеллигенцию. Понадобятся упорные усилия со стороны русского общества, прежде всего со стороны имперских малороссов, для того чтобы оздоровить насквозь прогнившую мазепинскую среду, деятели которой не преминут, конечно, возвратиться в умиротворенную Червонную Русь. В отношении религиозном среди червоннорусов поддерживалась уния, поддерживалась при помощи самых презренных средств. Крестьян обманывали, уверяя их, что они остаются православными; такими называли их и в официальных бумагах, и даже в церковном богослужении. Тех же, которые, уяснив себе этот обман, желали возвратиться к вере отцов - святому Православию, несмотря на торжественно объявленную в законе полную свободу веры, не допускали совершить этого шага, не принимали от них соответствующего заявления, таскали по тюрьмам под разными ложными предлогами, разоряли солдатскими постоями и штрафами за выдуманные нарушения полицейских правил и распоряжений властей и, наконец, предавали суду по обвинению в государственной измене, как это было, положим, недавно в Мармарош-Сигете, где были осуждены за верность Православию священник о. Кабалюк и большая группа угрорусских крестьян и крестьянок. В отношении народного языка старались последовательно извратить чисто русские и славянские народные говоры чужеродною примесью и отдалить их от общерусского книжного языка и от народных говоров Русской Империи. Для этой цели служили и школа, и особые периодические издания для народа, и целые библиотеки книг и брошюр. В Угорской Руси омадьяривали народный язык, в Галиции - ополячивали его, в Буковине - засоряли немецкими данными. В Венгрии дошло до того, что в русские деревни посылали нянек и дядек, которые в казенных детских садах учили русских ребят чуть ли не с пеленок говорить по-венгерски, играть в венгерские детские игры и петь венгерские детские песенки. Изучение русского книжного языка преследовалось как политическое преступление. Малороссам навязывался в качестве языка образованного общества жалкий жаргон из смеси малорусских, польских и даже немецких и латинских слов, жаргон, сфабрикованный при участии специалистов филологов-гофратов австрийской службы. Что это за литературный малорусский язык, явствует хотя бы из следующего эпизода. Во время последней всемирной выставки в Париже один мой хороший знакомый, ярый украинец профессор Ч. делился со мной своими восторгами относительно виденного и слышанного им во Львове, откуда он и прибыл в Париж. Как они работают, сколько они сделали, - восклицал он именно по адресу нового книжного украинского языка. - Сижу на собрании Наукового товариства имени Шевченко и ничего не понимаю. - Это украинец-то, один из вождей, ничего не понимал. В отношении народной нравственности правительство систематически спаивало народ и отдавало его в кабалу кабатчикам, насаждало дома терпимости даже в глухих углах, явно покровительствовало торговле женщинами, наконец, наводняло не только города, но и села и деревни шпионами и доносчиками и не жалело средств для того, чтобы поощрять среди русских предательство и измену народному делу. В отношении экономическом правительство Австро-Венгрии ставило себе определенную задачу - превратить в бездомных, голых нищих весь карпатский народ. Последний окутывался в этом отношении поистине дьявольской сетью всякого рода мероприятий, из которой ему было одно спасение - смерть. Галицкая нищета (Nedza Galicyi) даже в нищей Австрии вошла в пословицу. Как окончательный результат всего изложенного, явилось постепенное вымирание и вообще численное уменьшение червоннорусского народа. В этом отношении Вена пожала немало успехов. Невыносимыми гонениями всего, что носило русское имя, достигли того, что русское население бежало целыми селами в Северную и Южную Америку. Во многих селениях Угорской Руси остались лишь женщины и дети. Не довольствуясь этим, правительство давало щедрые субсидии эмигрантским компаниям, вербовавшим своих клиентов среди карпатороссов. Такой же поддержкой пользовались предприниматели, вывозившие из Галиции, Буковины и Угорской Руси чернорабочих и прислугу в разные части света. Так действовали по отношению к массам, желая их, так сказать, разредить. Что же касается лиц, выдававшихся над общим уровнем, то для них существовали другие средства. В деревнях это было обыкновенно прямое убийство нежелательного лица, а в городе, среди интеллигенции, - подкуп в его разных видах, а засим знаменитый австрийский суд по обвинению в государственной измене, шпионстве и т.п. Австро-венгерское владычество в течение краткого времени достигло таких результатов, каких не дали века угнетений, выпавших раньше на долю червоннорусов. Вот, между прочим, что говорили от имени галичан крестьяне-патриоты на празднестве по случае 25-летнего юбилея Общества имени М. Качковского: Мы, Галицкая Русь, марнели в неволе 500 лет. Неволя ограбила нас от всего. Покинула нас наша шляхта, осталися мы без защиты, без порады (совета), остался хлоп и поп русский - оба бедный, оба пригюбленныи, приговоренный на заглаву (нищету)...Остался нагий и голодный русский мужик. У него ворог отнял все: и добро, и волю, и честь, и человеческие права - и считал его наравне со скотом, но не успел и не сумел выдерти ему его русскую душу (Киев). Обо всем этом можно было бы сообщить такие факты, которые заставили бы содрогнуться даже каменные сердца. К сожалению, место не позволяет мне более углубиться в эту сторону вопроса, тем более что я должен еще развернуть последнюю, самую черную страницу истории венгерского и австрийского владычества в Червонной Руси, описать, хотя в беглых чертах, то, что делалось там после объявления мобилизации, до начала и во время военных действий. Советом русской народной организации во Львове образована особая комиссия, которая собирает данные относительно пережитого нашими несчастными собратьями в это время. Много строго проверенных фактических сведений дает превосходная русская газета Прикарпатская Русь, издаваемая во Львове и насчитывающая в составе своей редакции и сотрудников немало мужественных и благородных бойцов за русское дело в Галичине. На основании собранных данных, газетных сообщений и полученных писем вырисовывается следующая кровавая картина. Много тысяч лучших сынов нашей родины, писала недавно Прикарпатская Русь, заточены в австрийские и мадьярские тюрьмы; в числе арестованных есть священники, адвокаты, судьи и крестьяне, среди них женщины, старики и 12-летние дети. Их заковывали в кандалы и умышленно водили по улицам городов, позволяя разъяренной толпе евреев, поляков и мазепинцев всячески глумиться и издеваться над ними. Поруганных, оплеванных и избитых толпой до крови, их отправляли в тюрьмы, морили голодом по 4-5 недель, а затем вывозили в далекие тюрьмы Линца, Терезиенштадта, Пильзна и Коморна; Из одного Львова было вывезено свыше 700 человек. Только немногие счастливцы, которых австрийцы не успели вывезти, были освобождены победоносными русскими отрядами; так, например, в Самборе освобождено около 400 человек (главным образом крестьян), во Львове около 170 человек, в Черновцах 400 человек и т.д. - Аресты русских производились на основании определенных инструкций, полученных подчиненными властями от галицкого наместника. В архиве последнего найдена, например, следующая телеграмма: Wszystkich aresztowanych politycznie podejrzanyeh, niepewnych rusofilow i t.p., о ile nie oddano ich juz sadom wojskowym, odeslac zaraz do wiezienia we Lwowie; aresztowac, со tyiko podejrzane. Namiestnik. - По-русски это значит: Всех арестованных политически заподозренных, неблагонадежных русофилов и т.п., поскольку они еще не преданы военному суду, выслать немедленно во львовскую тюрьму; арестовать всех, кто только подозрителен. - Понятно, какой простор усмотрению полиции и жандармерии открывался этим, тем более что правительство назначило доносчикам денежное вознаграждение в сумме 10 корон за каждого русофила...Явной целью арестов было заключить под стражу всю русскую интеллигенцию и вообще всех тех лиц, которые могли руководить темной народной массой, причем с арестами очень спешили. Многие были арестованы уже в день объявления мобилизации, другие в самый день объявления войны России. Так были арестованы член Державной думы (Рейхсрата) Д.А. Марков, известный русский патриот доктор К.С. Черлюнчакевич, директор русского общества Самопомощь И. Пашкевич, оставшиеся во Львове сотрудники Прикарпатской Руси К.Н. Пелехатый, доктор И.Л. Гриневецкий и управляющий конторой газеты К.Р. Клебер, отец и брат известного русского публициста Д.Н. Вергуна - Н. Вергун и Г. Вергун, судья Крыницкий вместе с женой, маленькими детьми и старушкой тещей, учитель Гичко вместе с женой и двухлетним ребенком, учитель Чайковский, вся громадская управа с войтом и писарем во главе в селе Конюшках Тулиголовских и т.д., и т.д. Но особенно много было арестовано священников: о. Заяц из Галичанова, о. Гмитрик с женой и ребенком из Завидович, о. Козак из Добрян, о. Васильчак из Речичан, о. Кордасевич из Тучан, о. Скобельский из Горбач, о. Легуцкий из Поречья, о. Созанский из Волощи с сыном-гимназистом, о. Романовский из Дмитрья, о. Гмитрик из Звескович, 85-летний старик о. Монастырский, о. Полянский из Яблонки Нижней вместе с женой и 6-месячным ребенком, о. Янев из Гнилой, о. Белас из Лихоборы, о. Гичко из Рипльны, о. Салтыкевич из Ботелки Выжней, о. Ших из Ботли, о. Стояловский из Яворы, о. Петровский из Ильника с женой, о. Гичко из Шандровца с женой, о. Фидик (75 лет) из Розлуча, о. Трешневский из Красного, о. Гомза из Бахноватого, о. Прухницкий (70 лет) из Турки, которого, по рассказам крестьян, мадьяры убили по пути в с. Сянках, о. Кмицикевич из Руды Монастырской, о. Боровец из Каменка Липника, о. Ломницкий из Гребенного, о. Легуцкий из Борчи, о. Заяц из Горожанны Малой, о. Сапрун из Колодрубов, о. Рыхлевский из Конюшек Тулиголовских, о. Ясеницкий из Турка, о. Добрянский из Ясеницы Замковой, о. Душкевич из Грушовы и т.д. Синодик этот можно было бы продолжать, положительно, без конца. В одном уезде было схвачено и забито в шейные колодки 40 священников так, что они не могли ни сесть, ни лечь. Всего, по самому скромному расчету, арестовано и вывезено до 600 священников. Не останавливались, однако, и перед арестом совершенно безвредных, казалось бы, лиц. По свидетельству львовских жителей, во Львове был арестован, между прочими, 11-летний ученик городского народного училища Савка - за русофильство. Во львовской тюрьме сидели гимназисты, один из них, Михальчук, 12-летний мальчик. В ту же тюрьму привели дочерей священника Бачинского из Васючина, девушек лет 13 и 15, и их 16-летнего брата-гимназиста. Мальчика Савку держали сначала в полиции, где его избили до крови, затем его перевели в уголовную тюрьму, а оттуда вывезли с целой партией арестованных русских людей в Терезиенштадт. По открытии военных действий аресты приняли массовый характер. Так, явившийся в село Борча после объявления войны отряд австрийских солдат схватил пятнадцать человек ночью в одних рубахах, связал их вместе веревками и водил с собой из деревни в деревню, причем всю дорогу до крови избивал их прикладами. Жену одного из этих крестьян солдаты изнасиловали на его глазах. Во время происходивших на линии Николаев-Рудки сражений австрийцы забрали в селе Горожанка с собой 88 крестьян, в том числе стариков, женщин и детей. В селе Устье над Днестром ворвавшиеся в село австрийцы забрали с собой 10 человек (из них двое мужчин и восемь женщин) и в продолжение двух дней самым зверским образом издевались над ними. В деревне Зушицы солдаты арестовали 40 человек; 16 из них были повешены в Каменноброде. В деревне Поветна солдаты согнали почти всех жителей деревни в церковь и продержали их там четыре дня, после чего повели всех в Судовую-Вишню. Там связали всех по рукам и ногам и повалили на землю, но, к счастью, в последнюю минуту спасли неповинных людей казаки, перед которыми австрийцы бежали. В деревне Великое Поле австрийцы арестовали 70 крестьян. В Западной Галиции в некоторых деревнях среди лемков арестовали всех мужчин. Та же участь постигла и некоторые городские поселения. Ездившие в Городок, возле Львова, студенты рассказывали, что это русское местечко совсем вымерло, так как почти все его население - русское мещанство - или перебито, или взято в австрийскую армию и австрийские тюрьмы, или же разбежалось и пропало без вести. Вообще, в деревнях и городах, по свидетельству студента С., хватали решительно всех, кто был подписчиком русских газет или членом Общества Качковского, и даже просто всех, кто почему-либо был неудобен местному шинкарю-еврею или мазепинским агитаторам из местных учителей, студентов и гимназистов. Стоило только шепнуть на ухо жандарму, что такой-то священник или крестьянин - подозрителен, и его немедленно арестовывали, заковывали в цепи и отправляли в ближайший уездный город, а оттуда дальше, в Венгрию или Западную Австрию - Легко себе представить, как обращались с арестованными. Вот оглашенное в печати показание одного жителя Львова А.И. Веретельника: Оставшимся на свободе приходилось быть свидетелями страшных сцен на улицах Львова. Ежедневно вели целые партии священников, крестьян, женщин и детей, закованных в кандалы, беззащитных людей провожала толпа с криком и ругательствами в тюрьму. Вблизи тюрьмы (по Казимировской улице) кордон полицейских и солдат пропускал к арестованным толпу евреев, мазепинцев и поляков, и тогда уже начиналась настоящая оргия...Толпа бросалась на женщин, детей, и стариков священников, избивала их палками и камнями, заплевывала и била чем только попало. Конечно, ни солдаты, ни полицейские не препятствовали этому выражению - патриотических чувств - толпы. Из множества фактов приведу, например, следующие. Священника о. Сахацкого, старика лет 85, приходника села Стоянова, которого вели в тюрьму с целой партией крестьян с вокзала Подзамче, толпа избила до того, что все лицо было залито кровью; он потерял сознание, так что пришлось отправить его прямо в больницу. Я был свидетелем также следующего ужасного факта. С главного вокзала вели партию арестованных в тюрьму по Казимировской улице. На Городецкой улице, возле казармы Фердинанда, толпа убила камнями священника. Его убили на моих глазах. Когда этот мученик свалился под ударами палок и камней, конвойный солдат ударил его еще изо всей силы несколько раз прикладом, крича: Ступай ты, поповское стерво -. Но жертва австрийского произвола не могла уже встать...-Тот же свидетель сообщает: В понедельник 18 августа, за два дня до взятия Львова, был выведен отсюда транспорт арестованных русских людей; их было свыше 700 человек - мужчин, женщин и детей. По рассказам очевидцев, всю дорогу на вокзал их били и мучили; священника лет 70-80, который, избитый до крови, не в состоянии был уже идти дальше и упал на улице, солдаты тут же добили штыком и, прикрыв соломой, оставили на улице. Отношение к арестованным властей, солдат и толпы, особенно из мазепинцев и евреев, было до того зверским, что даже одна польская газета (Siowo Polskie) не вытерпела и обратила внимание властей на недопустимость подобных жестокостей над неповинными, беззащитными людьми. Но защищать этих мучеников не посмел никто. - В бесчинствах принимали участие, к сожалению, далеко не одни подонки населения. Во Львове известен случай, когда на вокзале Подзамче дежурная дама Красного Креста, жена известного львовского банкира-миллионера Шюца, плюнула в лицо закованному в кандалы русскому священнику, седоглавому семидесятилетнему старику!..Руководили толпами союзники австрийцев, члены польской и мазепинской - армий -, то есть боевых дружин, образовавшихся во Львове. По рассказам лиц, переживших это ужасное время, в президию наместничества, в полицию, а более всего в канцелярию военного коменданта все время сыпались доносы мазепинцев, евреев и поляков на русских. Простого доноса, что тот или другой является человеком русских убеждений, было достаточно для того, чтобы его, как изменника или шпиона, сейчас же арестовать. Служащие канцелярии штаба командира корпуса сообщали, что мазепинцы прямо заваливали канцелярию письменными доносами на русских людей, которых военные власти сейчас же приказывали арестовывать. Чиновники почты рассказывали, что через их руки ежедневно проходили сотни открытых писем мазепинцев, адресованных к полицейским и военным властям, приблизительно следующего содержания: Считаю своим гражданским долгом сообщить, что следующие лица являются рьяными русофилами. - От частных лиц не отставали и газеты. Тот же свидетель пишет: Мазепинские и польско-еврейские газетчики (особенно отличались Век новы и Газета вечорна), почувствовав, что наступило время расправы с той частью галицко-русского общества, которая, несмотря на всякого рода преследования, осталась верною своей русской национальности, подняли неистовый крик: Всех русофилов следует предать суду! Всех их следует перевешать! - Мазепинские газеты (Дело, Руслан и др.), как истые янычары, печатали целые фельетоны о том, как вешали и расстреливали русских крестьян в провинции (в Скоморохах) и во Львове. -Вскоре, однако, вместо ареста русских стали просто убивать по первому же донесению на них. Есть основание утверждать, что начальники отдельных воинских частей, полиция и жандармерия получили приказ: русских, а особенно священников, без суда убивать на месте. Одним военнопленным австрийским офицером, русским по происхождению, был сообщен Прикарпатской Руси приказ начальства всех: русских священников и вообще русских жителей Восточной Галичины, при наличности малейшего подозрения в русофильстве, без колебаний niedermachen - истреблять. Об этом приказе не раз сообщалось и в русской имперской повременной печати. Вот что, например, читали мы недавно в петроградской газете Речь: Жандармам, на основании имеющихся документов, было приказано не церемониться с русофилами и казнить их на месте. Получив такое распоряжение, жандармы и австрийские офицеры, обходя отдельные дома во всех крупных и мелких центрах Галичины, по своему усмотрению, казнили всех заподозренных в симпатии к русско-галицкому движению. В беседе с вашим корреспондентом прибывший из села Ферштик врач А. Хартошевский передавал ужасные вещи, свидетелем которых он был. На глазах жен и матерей, а также детей, убивали русофилов. Были случаи, что расстрел совершался на дому, на собственной квартире. Быть арестованным и отведенным в военно-полевой суд, заседавший в каждом местечке, считалось счастьем, ибо в большинстве случаев палачи казнили на месте. Казнили врачей, юристов, писателей, художников, не разбирая ни положения, ни возраста. По словам нашего собеседника, были случаи пыток приговоренных к казни, сопровождаемых требованиями сообщников. - Только этим действительно можно объяснить суммарные экзекуции не только интеллигенции, но и крестьян. Редактор Народной воли в Черновицах И.Ю. Цурканович по объявлении войны предан казни через расстреляние. Такая же участь постигла и председателя русского народного комитета священника Д.Д. Кисель-Киселевского. Вместе с ним расстрелян и судья Смеречинский. Священника Набака в селе Нагорцы австрийцы привязали к дереву, завязали глаза и расстреляли. Та же участь, после издевательств, постигла и псаломщика и его дочь. Убили также несколько русских священников в других городах. Между ними называют о. Н.К. Винницкого из Галича, 70-летнего священника И. Шартовского из Буковины и других. Крестьян же убивали целыми десятками. В местечке Городке австрийцы повесили на рынке, перед домом уездного начальства (староства), 14 русских мещан. В селе Запытове австрийцы повесили 15 крестьян и расстреляли одну крестьянку. Крестьянина Цыгана взяли с собой, издевались над ним и мучили четыре дня, а наконец, когда подошли русские войска, зверски убили. В селе Гонятичи австрийцы поймали 7 человек крестьян, приказали им стать в ряд под стеною сарая и затем бросились на них в штыки и убили 6 человек. В селе Сокале расстреляно 32 русских, в селе Кларозах убито 12 русских, в местечке Каменноброде повешены и расстреляны австрийцами 55 человек, в селе Запытове убито 24 русских (12 повешены и 12 расстреляны), в селе Скоморохи - 23 русских. - Чтобы дать приблизительное понятие о разгроме и жестокостях, учиненных австрийцами, достаточно указать, что в одном Городецком уезде были перевешаны и расстреляны 179 сознательных русских мещан, их дома сожжены и разрушены до основания, их имущество разграблено, их семьи (собственно дети, женщины и старики) разогнаны или уведены в плен. - По показанию студента И.Н. Волка, бывшего австрийским офицером и взятого в плен русскими войсками, он присутствовал при казни 61 крестьянина. Он же сообщает, что в селе Веречке, на Угорской Руси (Берегский комитат) на основании доноса местного еврея, что все население - это одни русофилы, солдатами были схвачены 73 русских крестьянина, которых тут же повесили. То же самое произошло в одной деревне вблизи села Тартаровки. Там на основании доноса еврея, предложившего командиру список русофилов, солдаты повесили 21 русского крестьянина. По заявлению корреспондента Русского слова А. Саввича, тысячи русских людей поплатились жизнью за смелость называть себя русскими. Это была страшная Варфоломеевская ночь. - Казни производились с неописуемым варварством. По словам господина Волка, он сам видел, как - с жертвами обращались самым нечеловеческим образом. Закладывая петлю, палач бил их в подбородок и в лицо. Всех вешали одной и той же самой петлей. По истечении пяти минут повешенного снимали и тут же, по приказанию присутствовавшего врача, пробивали штыком. Эти звери боялись, чтобы кто-нибудь из их несчастных жертв не ожил. - Особенно зверски относились австрийцы к русскому населению, - пишет Прикарпатская Русь, - после первых сражений, кончившихся блестящей победой русских войск. Всю свою бессильную злобу австрийские войска старались выместить на мирном русском населении края за то, что оно - русское. Очевидцы рассказывают, что австрийцы, отступая под натиском русской армии, просто метили свой путь повешенными русскими крестьянами. Так случилось в деревне Прусы, через которую проходили венгерские гонведы. Один поляк, проезжавший уже после отступления австрийцев из Львова по дороге из Городка во Львов, поместил в польской газете Век новы свои впечатления, в которых пишет, между прочим, что в деревнях, через которые ему пришлось проезжать, при дороге на каждом дереве висело по несколько человек крестьян. По свидетельству студента С., - настоящие ужасы начались после сражений на Гнилой Липе и у Николаева. Бежавшие к Сану австрийские полчища жгли, грабили, вешали, насиловали, как дикая орда гуннов. За свои поражения мстили - проклятым русофильским мужикам-изменникам -, этим, - главным виновникам поражений -. Ныне нет села, где не было бы повешенных, зверски изувеченных, изнасилованных. - В тех же местах, где русским пришлось одно время отступать, были уничтожены дотла все села и деревни, истреблены и сожжены все дома, имущество разграблено, а жители до единого перебиты...Так прощалась Австрия со своими подданными. Крестьяне умирали настоящими героями. По показанию священника, присутствовавшего при массовых казнях во Львове, - умирали все, как подобает христианским героям-мученикам, без плача и проклятий, со словами молитвы на устах. Только крестьянин Пужак, стоя на ступеньках виселицы, крикнул: Да живет великая неделимая Русь!. Другой крестьянин, которого палач уже влек на виселицу, оттолкнул протянутый ему молодой полькой стакан вина со словами: От врагов своего народа не желаю помощи. Молодая девушка заплакала. - Избиение жителей сопровождалось, конечно, зверствами и насилиями всякого рода. Студент Ц. говорит следующее о - подвигах - армии апостолического величества: Жгут дома, насилуют поголовно всех женщин, грабят все, что представляет какую-либо ценность, а чего нельзя унести - уничтожают. В Карпатах, где проходили австрийские полчища, - уже ныне голод. Войска реквизировали, понятно, без денег и даже без квитанций, весь хлеб и сено. Отнимали у крестьян последний сноп овса и ржи, даже на подстилку под лошадей употребляли немолоченный хлеб. При малейшем протесте - убивали людей и жгли дома. Из каждого уголка нашей опустошенной родины получаются ежедневно подобные же, леденящие душу известия, описываются страшные картины беспощадной австрийской расправы с мирным и беззащитным русским населением. Их невозможно, хотя бы вкратце, зарегистрировать, - им нет конца. -Что испытали женщины, нельзя передать. Старых и молодых женщин, девушек и детей насиловали перед отцами, перед мужьями, в присутствии всего села - на площади. Молоденьких девушек отдавали на поругание преступникам, сидевшим в тюрьмах. Убивали не только тело, но и душу. Сотни женщин насильно обращены в войсковых проституток. Не щадили жен и дочерей священников...В местечке Комарно была согнана толпа мужчин, женщин и детей. - На замке -, в Комарне, продержали их целые сутки под открытым небом, без пищи и воды. В этой группе находилась беременная женщина Марья Плугатор, которую из Катеринич погнали вместе с другими в Комарно. - На замке - она, вследствие утомления и испуга, родила преждевременно и, несмотря на ее стоны и просьбы других, австрийские солдаты не разрешили никому прийти ей с помощью. - Пускай издохнет, собака! - кричали солдаты. Новорожденный ребенок, не дождавшись никакой помощи, скоро умер без крещения. Когда несчастная женщина хотела труп своего ребенка похоронить в землю, солдат и этого не разрешил ей: он вырвал у нее из рук мертвого ребенка и бросил в кусты, причем пригрозил заколоть каждого, кто только посмел бы похоронить труп ребенка. Такова смертная чаша, испитая нашими братьями Прикарпатья. Я опустил из своего пересказа отдельные случаи ужасающих, сатанинских истязаний, которым были подвергнуты отдельные жертвы. Особенно потрясающи неслыханные истязания, в которых сказалось половое извращение подлых, проклятых извергов, каких-то исчадий ада в мундирах императорско-королевской армии. В подобных чудовищных преступлениях можно, пожалуй, винить отдельных лиц, но в массовых убийствах прикарпатских русских виновно австро-венгерское правительство. Кровь тысяч невинных жертв должна быть поставлена ему на счет. И русский народ, и русское государство должны ему этот счет предъявить полностью и потребовать его к страшному ответу. Приведу в заключение рассказ трех - спасшихся - лиц о лично пережитом ими. - Утром 24 июля, - пишет один русский львовянин, А.И. Веретельник, - меня арестовали, повели в полицию и списали протокол, а затем отправили в полицейскую тюрьму. Там оказалось, что все камеры были уже переполнены нашими людьми. Спать было негде, так что приходилось соблюдать очередь: до полуночи спал один, после полуночи приходилось вставать, чтобы сделать место товарищу. Есть давали раз в сутки, причем пища была до того скверная, что только крайний голод заставлял нас пользоваться ею. Но все это еще ничто в сравнении с нечеловеческим, зверским отношением к нам, русофилам, со стороны тюремных надзирателей и полицейских. Привели, например, в тюрьму двух русских студентов. В коридоре они просили надзирателя, чтобы он не помещал их в одной камере с уголовными преступниками. В ответ на эту просьбу надзиратель обратился к своему помощнику с криком: Тех изменников дать в камеру номер 5 (камера для уголовных преступников); следует их хорошенько проучить, чтобы им впредь не захотелось изменять своему государству!. После этого надзиратель ушел, и тогда началась расправа. Помощник и полицейские бросились на арестованных и начали самым нечеловеческим образом бить их саблями, палками куда попало. Страшно было слышать эти нечеловеческие крики и стоны избитых до крови, невинных и беззащитных людей. После этой страшной экзекуции полицейские втолкнули их в камеру. А там, в камере, вся эта история повторилась опять. Опять послышались нечеловеческие крики и стоны...И такие факты повторялись чуть ли не каждый вечер. Днем приводили обыкновенно русских арестантов из Львова, а под вечер главным образом русских людей из ближайшей провинции. В таком положении нам пришлось жить, не зная, что принесет будущее. Мы не знали, что с нами думают сделать; только от новопоступавших арестантов мы узнавали, что нас намерены отдать под военный суд по обвинению в государственной измене. Это мы считали тем более вероятным, что так говорил и комиссар полиции, некто Писарский; в нашем присутствии он рассказывал одному из тюремных надзирателей, что военный суд уже начал действовать, что повесили уже 14 человек tych tajdakow popow и что скоро очередь придет за нашими. 14 августа в 9 часов вечера нам приказали встать, приготовиться к отъезду. Все камеры были открыты, и все мы, в количестве 140 человек, вышли во двор. Там пришлось нам простоять на холоде под стражей до трех часов утра. Многие из нас были в одних летних платьях, крестьяне в одних рубахах, но, несмотря на это, никому из нас не позволили послать домой за теплой одеждой. Наконец полицейский комиссар приказал нам стать по четыре в ряд, после чего нас начали по рядам заковывать вместе в кандалы...К моему счастью, со мной произошел припадок. Я упал в обморок, и меня под стражей оставили во дворе. Меня перенесли в камеру, а явившийся ко мне тюремный врач заявил, что через несколько дней меня можно будет уже взять со следующей партией москвофилов. Целый день ко мне никто не заходил; никакой пищи, ни даже воды мне не приносили. Под вечер в мою камеру привели еще священника Зельского из Убинья и И. Рогозинского из Львова. Но нам недолго уже пришлось сидеть в тюрьме. Несколько дней спустя, 21 августа, русские войска заняли Львов и выпустили нас на свободу. - Не менее интересно показание судьи С. И. Билинкевича: 15 (28) июля я возвратился из отпуска, но вскоре заболел и слег в постель. Сейчас после объявления мобилизации я узнал, что начались аресты русских интеллигентов и крестьян в Бурштинском уезде. Каждый день приносил вести о новых арестах. Наконец 21 июля мне сообщили, что в тюрьму привели моего дядю, старика священника лет 70, моего шурина, священника Капка из Демянова, вместе с двадцатью другими, арестованными по подозрению в русофильстве лицами. Теперь очередь за мной, - подумал я и не ошибся. Перед домом, в котором я живу, явился солдат и жандарм; и они никого не впускали в дом. На следующий день ко мне пришел жандарм с двумя врачами, которые после осмотра заявили, что перевезти меня во Львов невозможно. Еще через день пришел опять жандарм и произвел у меня обыск, а затем заявил, что я арестован и потому не смею выходить из своей квартиры. Полных три недели караулили солдаты и жандармы перед входом в дом, и за все это время ни я, ни моя жена не смели выходить из квартиры. 12 августа в городе возникла паника; появилось много беглецов из соседних деревень, местные жители собирались также бежать...Я, единственный оставшийся русский в городе, из боязни пасть жертвой еврейско-мазепинской толпы решил также бежать, если только окажется возможным. Попробовал встать, но не был в состоянии сделать двух шагов и слег опять в постель. Несколько времени спустя явился австрийский офицер и несколько солдат. Офицер спросил меня только: Вы Билинкевич? - и на мой утвердительный ответ сказал солдатам: Also!. Меня сейчас же взяли и, приложив револьвер к голове, повели с собой. Жена вышла за мной, но мне не позволили даже проститься с ней. Я слышал только отчаянный плач жены, но не смел ни слова сказать ей. По дороге знакомый чиновник поляк Ставинский, увидев меня под конвоем, удивился и всплеснул руками, и за это его тут же арестовали, принимая его также за русского. Наконец нас привели на площадь перед домом, в котором помещается городская управа. Тут прибежали какой-то жандарм и местный инженер Михалик, крича офицеру: Не стреляйте Ставинского, он поляк, он ни в чем не виноват!. Это вмешательство задержало несколько экзекуцию, и только благодаря ему, кажется, остался и я в живых. В тот же момент раздались русские выстрелы; солдаты побежали, и вслед за ними бежал и офицер, крикнувший еще напоследок жандарму: Билинкевича расстрелять!. Но этого приказания исполнить уже не успели...Жандарм побежал тоже. - Таких рассказов, один драматичнее другого, имеется немало. - В село Горожанну Великую, - рассказывает священник Матковский, - в котором я состою настоятелем прихода, пришли 28 августа австрийские войска. В моем доме находились тогда, кроме моей дочери, священник М. Заяц из Горожанны Малой и гимназист М. Стасев. Пополудни того же дня ко мне явился офицер с отрядом гонведов. Войдя в комнату, он заявил всем нам, что мы арестованы за то, что мы, по полученным им сведениям, будто бы имели сношения с русскими войсками, которым мы сообщали сведения о движениях австрийских войск и т.п. Следует отметить, что как раз в моей деревне имеется много мазепинских агитаторов-крестьян, распропагандированных мазепинскими газетами и брошюрами до того, что они в своей ненависти ко всему русскому способны на ложные доносы, провокацию и т.п., лишь бы только уничтожить своего партийного противника, все равно, священника ли или же своего же соседа крестьянина. Несмотря на наши клятвы и уверения, что это ложный донос наших партийных врагов, нас вывели под конвоем во двор. Тут моя дочь лишилась чувств и упала на землю; тогда офицер, подскочив к ней, приложил дуло револьвера к ее лбу и закричал: Вставай, собака, а то я сейчас же пущу тебе пулю в лоб!. Когда крик офицера не помог, гонведы стали обливать ее холодной водою, а затем потащили ее к нам. Нас повели затем к местному крестьянину-мазепинцу Григорию Василишину, который должен был показать, кто мы такие: мазепинцы или же русские. Василишин заявил, что мы все старорусы, и нас сейчас же повели к дивизионному коменданту, квартира которого находилась в помещении местной читальни Просьвiти. Там мы застали арестованного крестьянина-патриота Ивана Ксенчина и мазепинца-студента учительской семинарии Хамуляка, который донес, что Ксенчин - русофил, а теперь должен был поддержать свое обвинение перед комендантом. А за русофильство, за открытое признание себя русским - полагалась смертная казнь. Несколько минут спустя явился комендант и, указывая на меня, обратился к солдатам с приказом: Вот его завтра утром на открытом месте в Горожанне расстрелять!. И все это случилось вдруг, без суда, без свидетелей, только на основании одного свидетельства мазепинца -крестьянина Василишина. Мои представления, что нет человека, который с чистой совестью мог бы подтвердить возводимые против меня обвинения, не произвели на австрийского офицера никакого впечатления. Тут вмешался другой офицер (по национальности серб), заявляя коменданту, что, по собранным им у местных крестьян сведениям, сделанный на меня донос не имеет никаких оснований. В ответ на это заявление офицера-серба комендант в нашем присутствии сделал ему строгий выговор за то, что он вмешивается не в свое дело, но несколько минут спустя переменил свое решение и приказал отвести нас под конвоем в село Хлопы, возле Рудок, предоставляя окончательное решение нашей участи квартировавшему там главнокомандующему. Мы шли целую ночь. Нас вели через поля и леса, заставляя нас перескакивать через рвы. Конвойные, а также встреченные нами по дороге солдаты били нас прикладами и плевали в лицо, бросая по нашему адресу грубые ругательства вроде: russische Spionen, Hunde, Рореn...Наконец мы пришли в Рудки, и нас повели прямо к главнокомандующему, у которого находился в то время наследник престола, архикнязь Карл Франц Иосиф. Он вышел к нам и спросил, в чем дело. Несколько времени спустя нам объявили, что мы, за отсутствием доказательств нашей виновности, освобождаемся и можем возвратиться домой. - То, что пережило мирное русское население Червонной Руси, мы, по крайней мере в общих чертах, знаем. Ошибки могут быть лишь в частностях. Какая-нибудь молодая матушка, может быть, к счастью, не замучена австрийскими солдатами, а заточена в тюрьму. Священника не арестовали, а он сам бежал куда глаза глядят, и т.д. Но то, что выпало на долю русских солдат австрийской армии, доселе покрыто завесой мрака. Немного поднимает ее лишь история бунта русских солдат 80-го австрийского пехотного полка. Вот в сокращении бесхитростное показание, принадлежащее Василию Ковалю, одному из немногих уцелевших при расстреле русских солдат этого полка, набираемого из наиболее сознательных русских уездов Галичины: Бродского, Каменецкого и Золочевского. Однажды - во время отдыха батальонные командиры обратились к своим батальонам с речами, с целью воодушевить наших солдат к борьбе с - диким азиатом москалем -. Слова нашего командира вызвали протест среди наших солдат. В нас все кипело. Сотни лет борьбы за свою народность и веру и преследования нашего народа и его национальной русской идеи перелили уже чашу народного терпения. И теперь, когда наши братья пришли освобождать нашу несчастную родину от векового рабства, нас взывают к борьбе против наших освободителей, теперь нас заставляют защищать тюрьму, в которой уже сотни лет томимся мы все. И вот в ответ на речь командира из 4-го батальона раздался чей-то голос: Москаль не азиат; он брат наш родной, мы не будем стрелять в него! В целом полку заволновалось. Со всех сторон раздались громкие крики: Не будем стрелять в русских! Командиры растерялись. Они приказали сейчас же указать бунтовщиков, не желающих стрелять в русских. Но изменников среди нас не оказалось. Никто не посмел выдать своего товарища. Нам приказали отойти назад в Красное. Между Красным и Задворьем командиры, разделив свои батальоны, заявили, что если мы не хотим стрелять в наших братьев-русских, то нас вышлют против французов и сербов. В первую минуту никто из нас не спохватился, что все это только ловушка. И потому на приказ командиров: Кто москвофил, пусть выступит вперед - из каждого батальона выступило более трети всех солдат. В числе выступивших вперед находился также и я. Нас (мы составляли больше чем целый батальон) сейчас же отделили от прочих солдат и оставили на месте под командой майора Лаймзнера, всех же оставшихся в полку выстроили в шеренги и тут же каждого десятого из них расстреляли. Оставшихся в живых отправили во Львов, а из Львова в Венгрию, где они были присоединены к одному из мадьярских полков. Нас, открыто заявивших себя русскими, держали еще целых два дня в поле, причем за это время мы не получили никакой пищи. Через два дня к нам прислали несколько рот венгерцев. Тогда только выступил майор Лаймзнер и, добыв револьвер, приложил его ко лбу первого стоявшего в шеренге солдата и выстрелил. Убитый солдат повалился на землю. Майор крикнул нам: Вот так вам всем и надо, русские собаки!. Но в тот же момент пал из нашей среды выстрел, и майор повалился замертво возле убитого им солдата. Нас сейчас же разделили по ротам, отняли у нас оружие и начали расстреливать. По шестнадцати наших героев-мучеников ставили в ряд и расстреливали. Таким образом расстреляли четыре роты моих товарищей и друзей. Наконец пришла очередь на мою роту. Я стал в ряд, взглядом простился с моими товарищами и вместе с тем мысленно молился Богу о даровании победы русским войскам, об освобождении моей несчастной родины...Молитву прервал резкий крик: Фейер!, и я потерял сознание...Расстреливали нас в полдень. На следующий день утром я очнулся. Солнце только что взошло, и моим глазам представилась картина, которой я до конца жизни не забуду. На земле лежали сотни убитых товарищей, сотни героев-мучеников, которые свою жизнь отдали за русский народ, за русскую идею, за освобождение своей родины - Галицкой Руси. Из них я один остался в живых. -Пользуясь обстоятельствами военного времени, австро-венгерцы нанесли такой тяжкий удар галицко-русскому народу, что иногда является сомнение: удастся ли ему вновь подняться? Проделано было все по заранее обдуманному плану. - Еще задолго до войны, - говорит С.Ю. Бендасюк, - австрийские правительственные сферы и прямо, и посредством продажной мазепинско-еврейско-польской печати, надменно разражались по адресу русских галичан зловещей угрозой, что они не увидят и не дождутся никогда дня своей свободы, что они не останутся - в живых в момент торжества русского дела -. Недаром один из известных австрийских генералов Колошвари заявлял однажды: Прежде чем начинать войну с Россией, Австрии следовало бы перевешать все русское население Восточной Галичины. - Тяжелые разочарования, которые принесла война австрийцам, побудили их привести в исполнение этот план с особым зверством. - Австрийцы ожидали встретить на земле русских князей - мазепинцев, янычар, пылающих ненавистью к русскому народу и русскому государству, но оказалось, что яд измены не успел отравить сердца крестьянских масс в Галичине, которые остались верными своим сокровенным чаяниям освобождения от австро-мадьярского ига, освобождения, ожидавшегося ими так долго от своей великой защитницы и освободительницы России (Прикарпатская Русь)
Уцелевшие червоннороссы утешают себя одной надеждой, что раздирающие душу вопли и проклятия, которые вырывались из замирающих уст наших мучеников, патриотов, ускорят окончательный и неминуемый развал австрийской тюрьмы-державы справедливым решением судьи-провидения. Но для нас, имперских русских, мало разделять эту надежду, мы должны еще, каждый по мере сил, сделать все возможное для того, чтобы залечить раны и осушить слезы русского Прикарпатья, которое было возведено на Голгофу потому, что осталось верно до конца русскому народному делу
Одесса, 1914 г.