|
Очевидность - это свет, исходящий
из самого предмета,
охватывающий нас предметной силой, покоряющий нас,
к нему человек должен пробиться.
Пережитая однажды, очевидность
Дает человеку любовь, горение, свет
 Итоги многолетних напряженных раздумий над
проблемой духовно-нравственных основ жизни, поисков
путей духовного обновления человека и культуры подведены
в книге Путь к очевидности, над которой Ильин
начал работать в середине 30-х годов и которую
закончил буквально за несколько месяцев до своей кончины
Иван Александрович Ильин (28 марта (9 апреля) 1883г.
Москва - 1954г. Цоликон (близ Цюриха. Швейцария.)
- русский философ, теоретик и историк религии и культуры
http://obretenie.narod.ru/author/iljin.htm
http://voskres.ru/gosudarstvo/heald/ilin.htm
http://www.hronos.km.ru/biograf/ilin_i.html
http://www.rspu.ryazan.ru/~dante/Mirrors/hrono/biograf/ilin_i.html
Послесловие. О духовном излучении Мы, люди
современной эпохи, не должны и не смеем предаваться
иллюзиям: кризис, переживаемый нами, не есть только
политический или хозяйственный кризис; сущность его
имеет духовную природу, корни его заложены в самой
глубине нашего бытия; он ставит нас перед последними
вопросами и ведет нас в священную область. Мы не имеем
ни права, ни основания изображать наше крушение как
невинную или неопасную случайность. Мы должны найти
в себе мужество и остроту взгляда, чтобы увидеть
вещи такими, каковы они суть на самом деле; мы должны
найти в себе волю, чтобы выговорить всю правду и вступить
на новые пути. Нам надо освободиться от мелочей повседневности
и приучится смотреть вдаль; куда идет, куда соскальзывает
современный мир? Что ожидает нас? Что нам делать для
того, чтобы предотвратить злейшие возможности и создать
новую, прекрасную жизнь?..Но есть закон, в силу которого
грядущая даль открывается только тому, кто смотрит
из глубины. Поэтому нам необходимо подлинное углубление
духа; мы должны прежде всего сосредоточиться и уйти
в живую глубину нашего собственного существа, в субстанцию
нашей человечности или, как сказал бы Аристотель,
в энтелехию нашего духа, в ту священную сферу, благодарность
и божественность которой возвестил нам Сын Божий,
Иисус Христос. Повсюду, во всем мире должен начаться
постепенно духовный пересмотр наших душевных актов
и наших предметных содержаний: в отдельных людях и
в малых кружках, в религиозных общинах, в философских
обществах и в целых культурных движениях люди будут
сосредотачиваться на последних, священных истоках
своей жизни; они будут созерцать жизнь своего сердца
и судить о нем, - каковым оно должно быть, и каким
оно оказалось в действительности, и чего ему не достает…Чем
серьезнее, чем ответственнее, чем глубже, чем искреннее
будет этот пересмотр, тем лучше. Ибо бедствия нашего
времени велики; и опасность можно будет преодолеть
только тогда, если будет захвачена последняя
глубина человеческой души, если человечество опять
проложит себе путь к богу. Здесь дело совсем не только
в моральном перевооружении, в этих скудных и вымученных
словах, обозначающих новую и дешевую моду и обеспечивающих
в лучшем случае укрепленную закулисную дисциплину.
Человечество нуждается в обновлении духа и облагорожении
инстинкта, в возвращении к евангельской вере, а не
в чистых перчатках, обещаемых антихристом. Обновление,
предстоящее нам, должно составить целую эпоху в истории.
Ибо старые дороги исхожены, и прежнее строение акта,
творившего культуры, привело нас к ужасным, чудовищным
проявлениям внутренней жестокости и внешней техники.
И близится время, когда мы все будем помышлять
только о внутреннем обновлении и будем искать Божией
помощи и спасения. Поэтому наше время есть время поворота.
Никогда еще отрицательные силы человеческого существа
не выступали с таким дерзновением, так самоуверенно,
с таким самосознанием; никогда еще они не делали таких
вызывающих попыток захватить власть над миром; никогда
еще человек не располагал такими техническими возможностями,
никогда еще он не владел такими разрушительными средствами…В
мире намечается перелом; может быть, он уже совершается.
Прежнее равновесие утрачено. И той худшей опасности,
которая нам грозит, мы можем противостоять только
при условии внутреннего обновления…И первые признаки
начинающегося обновления мы узнаем в том своеобразном
излучении, которое будет исходить от обновленных людей,
в этих лучах живой доброты, сердечного созерцания,
совести и мужественно-спокойной веры. Ибо нельзя приходить
в соприкосновение с этими последними сферами человеческо-божественной
глубины, не пробудив в своем инстинкте живой
духовности, не оживив в себе христианского сердца
со всей его дивной энергией и прозорливостью. А живое
сердце посылает в мир свои лучи; и эти исходящие из
него лучи не просто человеческие, но божественно-духоносные…Все
чаще слышатся голоса, утверждающие, что человечество
может спастись только через Новое откровение…Как если
бы данное нам откровение Христа было исчерпано или
изжито; как если бы человечество уже исходило Его
пути - пути богосыновства, благодарности, сердечного
созерцания и живой доброты, - и они не привели ни
к чему…Как если бы современный кризис был не нашим
кризисом, а кризисом Господа Бога, потому что Он открыл
нам слишком мало или слишком давно и теперь должен
поторопиться и восполнить упущенное. А в действительности
это мы не сумели воспринять данное нам Откровение
и зажить им по-настоящему…Лучи божественного Откровения
не были отняты у нас. Они светят нам и ныне, как в
начале; и мы имеем задание - верно воспринять эти
лучи и зажить ими. Нам надо найти религиозный акт
верного строения, который позволит нам совершать это
так, чтобы эти лучи не только светили нам, но излучались
через нас и из нас самих, из нашего сердечного созерцания,
соединяя нас с другими людьми, освещая нам близкое
и далекое будущее и направляя нашу земную жизнь. Современный
человек должен и убедиться, что его судьба зависит
от того, что он сам излучает в мир, и притом во всех
сферах жизни. Он должен удостовериться в том, что
дело идет о его душевном очищении, об оживлении и
творческом изживании его сердца. Потому что заглохшее
и омертвевшее сердце бессильно и слепо; и когда оно
обращается к жизни, то оно не может вложить в нее
ничего хорошего. Человеческая культура может быть
обновлена только живым, излучающим сердцем, ибо только
в нем зарождаются новые творческие идеи, только ему
дается очевидность
Предисловие. О новом человеке Современный мир
идет навстречу духовному обновлению. Многие еще не
видят этого: одни - потому, что не изжили своих старых
заблуждений и продолжают считать их последним словом
жизни и правды; другие - потому, что страдания и лишения
нашей эпохи слишком велики и поглощают у людей все
их силы. Есть и такие, которые почувствовали необходимость
духовного обновления, но не видят нового верного пути
и не знают, что начать...Но близится тот день, когда
духовное обновление начнется само собою, и притом
потому, что старые пути и направления окажутся исчерпавшимися,
разочарование охватит души и человеческие лишения
и страдания покажутся невыносимыми...Ввиду этого было
бы важно предвидеть, каковы же будут эти иные, новые
пути и что нам надо ныне делать для того, чтобы вступить
на них без сомнения и колебаний. Человеку недостойно
пребывать в беспомощности и пассивности, предаваясь
своей непонятной судьбе с покорностью младенца. Человек
должен разуметь свои ошибки и заблуждения, свободно
судить их, а не предаваться изжитому психозу, принесшему
уже столько бед. Человек призван овладевать своей
душой и ее слабостями, освобождать себя из состояния
духовной слепоты и творчески слагать свою новую судьбу
перед лицом Божиим. Трагические события истории, смуты
и бедствия посылаются нам для того, чтобы мы одумались
и сосредоточились на самом жизненно-существенном,
чтобы мы вспомнили о нашей творческой свободе и отыскали
в самих себе нашу собственную духовную глубину с тем,
чтобы из нее повести наше обновление, - свободно,
мужественно и активно. И прежде всего нам надо сосредоточиться
на том, что мы утратили. Человечество попыталось за
последние два века создать культуру без веры, без
сердца, без созерцания и без совести; и ныне эта культура
являет свое бессилие и переживает свое крушение. Люди
не захотели больше веровать, потому что они уверили
себя, будто вера есть противоразумное, научно несостоятельное
и реакционное состояние души. Люди отреклись от сердца,
потому что им стало казаться, что сердце мешает инстинкту,
что оно есть разновидность глупости и сентиментальности,
что оно подрывает человеческую деловитость и ставит
человека в смешное положение; а умный человек больше
всего боится показаться смешным; он желает делать
дела и утверждаться в земной жизни. Люди отвергли
созерцание, потому что их трезвый, прозаический ум
презирает человеческую фантазию и считает, что самое
важное в жизни есть эмпирическое и прозаическое. Они
вытеснили из жизни начало совести, потому что ее живоносные
призывы и укоры совершенно не укладываются в контекст
хладнокровных расчетов и деловых планов. И за всем
этим, наряду с черствым себялюбием и самомнением,
скрывался ложный стыд и ложный страх: люди боятся
остаться в бедности и неизвестности, они боятся прослыть
ребячливыми, несерьезными и смешными...Голодное самочувствие,
тщеславие и честолюбие соединяются здесь с робостью
перед общественным мнением...Этот ложный стыд будет
преодолен и устранен великими лишениями и страданиями
нашей эпохи. Ибо страдание есть подлинная и могучая
реальность, оно приобщает человека бытию настолько,
что люди научаются быть, а не казаться, и их тщеславное
желание прослыть и прославиться отходит на задний
план. Но это и значит, что современному человеку предстоит
еще мучиться и терпеть, и может быть, еще в неизведанных
им формах гнета и унижения, до тех пор, пока не отпадет
все кажущееся, условное и мертвое и пока не вырвется
наружу исток внутренней реальности и творческой силы.
Человек должен снова возжелать подлинной реальности,
субстанции всяческого бытия и всякой жизни. Тогда
в нем оживет и раскроется сердце; тогда он свободно
и решительно отдастся сердечному созерцанию; на этом
он вновь обретет Бога, примирится со своей совестью
и начнет создавать новую культуру, - обретая новую
веру во Христа, слагая новую науку, созидая новое
искусство, формулируя новое право и водворяя новую,
отнюдь не социалистическую, социальность...Нельзя
ни предусмотреть, ни предсказать, когда именно начнется
это духовное обновление и когда наступит час творческого
прорыва и постижения. Отдельные носители и осуществители
его жили во все века и совершают свое дело и ныне.
Во всяком случае мы должны и теперь уже искать верного
диагноза для современного духовного кризиса и намечать
верные пути, ведущие к духовному обновлению. К этому
призвана особенно философия как любовь к мудрости,
как потребность в божественных содержаниях, как ответственнейшее
исследование, как воля к очевидности в делах высшей
и предельной важности. И философы нашей эпохи поступят
правильно, если они забудут свои субъективно-произвольные
конструкции и всякие гносеологические и диалектические
комбинации и отдадут свои силы предметному созерцанию.
Тогда они прежде всего увидят и укажут духовные раны
современной культуры, начиная с утраты священного
во всей человеческой жизни и кончая исследованием
тех бездн, в коих гнездится зло мира. Вслед за тем
им придется установить диагноз нашего культурного
кризиса и показать, как современное человечество переоценивает
чувственную жизнь и чувственные наслаждения, как оно
создает бессердечную культуру и погружается в хаос
духовного затмения. Обращаясь к путям духовного обновления,
они должны будут заняться прежде всего вопросами воспитания,
чтобы указать его важнейшие, забытые и запущенные
в нашу эпоху задания: надо будить духовное начало
в детском инстинкте, приучать его к чувству ответственности,
укреплять в людях предметную силу суждения и волю
к духовной цельности в жизни. Надо верно оценить то
бремя земного существования, которое мы несем через
всю жизнь, и найти естественные и справедливые способы
для социального облегчения его. Особенно важно понять
и объяснить людям сущность творческой жизни. Это величайшая
задача для поколений, идущих нам на смену. Строение
творческого акта, созидающего культуру, должно быть
постигнуто до глубины и обновлено из самой глубины,
и притом - во всех областях и духовных призваниях.
И для того, чтобы разрешить все эти задания, людям
надо обеспечить себе доступ к первоначальным основам
духа и жизни. Человек будущей культуры должен снова
возлюбить духовную свободу, предаться живой сердечной
доброте, взрастить в себе драгоценное смирение как
источник подлинной силы, преклониться перед тайной
Божьего мироздания, укрепить в себе силу сердечного
созерцания, научиться радости благодарения и восстановить
в себе подлинную религиозность. И то, что он тогда
будет изучать в мире, освятит его личную жизнь и поведет
его культуру по путям истинного христианства
2. Обреченный путь Вся современная культура,
социалистическая и несоциалистичсская, потрясена в
своих основаниях: ей грозит разложение и гибель. Это
объясняется тем, что она создавалась и ныне по-прежнему
строится с отстраненным и заглохшим, омертвевшим сердцем.
Ее породил душевный акт неверного строения, и это
вело и ныне ведет к самым тягостным, извращенным,
трагическим последствиям. Современное человечество,
христианское и противо-христианское, должно понять
и убедиться, что это есть ложный и обреченный путь,
что культура без сердца есть не культура, а дурная
цивилизация, создающая гибельную технику и унизительную,
мучительную жизнь. Пренебрежение, с которым современное
человечество относится к сердцу, объясняется целым
рядом причин. В основе его лежит неверное представление
о творческом акте, который трактуется материально,
количественно, формально, и технически. Для того,
чтобы жить в качестве вещи среди вещей (или, что то
же, в качестве тела среди других тел), человек, по-видимому,
не нуждается в сердце, т.е. в живом и деятельном чувстве-любви
к Богу, к человеку и ко всему живому; такое существование
может явно обойтись без этой необходимой и важнейшей
силы: человек может отдавать свой интерес пище, питью,
чувственным удовольствиям, внешним удобствам и впечатлениям
или, наконец, лечению, не вовлекая своего сердца во
все эти дела и занятия, оставаясь холодным, черствым
и самодовольным счастливцем. Подобно этому, человеку,
понимающему творчество не качественно, а количественно,
безразличному к нравственному, религиозному, художественному
и социальному совершенству жизни, - нет особенной
надобности вовлекать (инвестировать) в свои дела и
отношения начало чувства и любви: обилие имущества
и денег, повышение фабричной продукции и увеличение
сбыта, умножение слуг и рабов, - все это достигается
волею, рассудком, расчетом, мыслью, интригою, жестокостью
и преступлениями гораздо легче, чем любовью, которая
может оказаться прямым препятствием во всех этих делах.
Точно так же формальное отношение к жизни и творчеству
облегчает человеку достижение успеха чуть ли не на
всех поприщах: формальное трактование права требует
только мысли и воображения, и возможно без совести,
без чести, без патриотизма и жалости; формальное отношение
к религии превращает се в дело пустого обряда и памяти;
формальное восприятие искусства уже породило современный
модернизм во всех его видах, не нуждающийся ни в сердце,
ни во вдохновении, ни в предмето-созерцании; формальная
политика есть дело власти (воли) и дисциплины, и современное
тоталитарное государство есть ее прямое порождение;
и так во всем, во всех человеческих делах и отношениях.
Что же касается техники, то она является сущим средоточием
материализма, количественности и формализма; здесь
сердцу, по-видимому, решительно нечего делать. И вот,
человек, так понимающий и осуществляющий творческий
акт, естественно и неизбежно предается наивно-животному
своекорыстию, жажде обладания, власти и почестей и
в довершение усваивает совершенно ложное понимание
человеческого достоинства, столь характерное для современных
поколеяий. Современный человек, чувствуя, что ему
грозит бедность с ее лишениями, и ослепляясь мнимой
мощью капитала, старается как можно больше нажить
и как можно меньше утрудить себя. Он гонится за прибылью,
он желает получать и иметь много, но не желает давать
со своей стороны. Он хочет жить долго и наслаждаться
много и потому старается отделываться от своих занятий
по возможности формально, поскорее и полегче управляться
с ними, не связывать себя ничем и вовлекать свои чувства
в дела возможно меньше. Он считает выгодным сторониться
по возможности от всего, что могло бы обременить его:
он склонен считать все относительным, пустяками, вздором...И
такая установка становится для него защитной и бережливой
привычкой. Кроме того, ему кажется, что такой подход
к жизни наиболее соответствует его мужскому и профессиональному
достоинству. Настоящий мужчина деловит и важен; он
принимает свою серьезную деловитость за настоящую
жизненную Предметность. Он не живет чувством и не
принимает всерьез сердечных побуждений (исключение
делается только для эротических увлечений, и то не
всегда). Он избегает всего субъективного, личного;
он боится показаться смешным. У него нет времени для
сентиментальностей. Он хочет импонировать людям, а
для этого надо быть в жизни независимым, важным, чопорным.
Поэтому он старается отделаться от чувства совсем.
Он выступает в жизни, как человек деловой и холодный,
и не придает значения сердцу. Ибо он боится больше
всего - показаться слабым и стать смешным...Вот почему
люди нашей эпохи стыдятся положительных и добрых чувств
и не предаются им. И самая благотворительность становится
у них делом расчета, черствого ума, организации; делом
показным и недобрым. И самые разговоры их о гуманности
звучат фальшиво и толкуются партийно и двусмысленно.
Но если человек не живет сердцем, то нет ничего удивительного,
что оно глохнет и отмирает и что это отмирание становится
наследственно-потомственным. При этом люди не замечают,
однако, что отрицательные чувства, дурные и злые (гнев,
злоба, зависть, мстительность, ревность, жадность,
тщеславие, гордость, жестокость и др.), остаются и
беспрепятственно расцветают, тем более, что они, по-видимому,
проявляют силу человека. Они импонируют большинству
людей, ибо обнаруживают в человеке энергию, волю,
настойчивость и властность; они внушают окружающим
сначала опасение, а потом и страх, и даже незаслуженное
уважение...Отсюда эта жалкая картина: современный
культурный человек, стыдится своей доброты и нисколько
не стыдится своей злобы и порочности. Так развернулась
больная культура наших дней: она строилась и создалась
при бессилии добрых чувств, из заглохшего и омертвевшего
сердца. И тот, кто присмотрится к этому своеобразному
душевному состоянию, тот неизбежно придет к следующим
выводам. Современный человек привык творить свою жизнь
- мыслью, волею и отчасти воображением, исключая из
нее добрые побуждения сердца; и, привыкнув к этому,
он не замечает, куда это ведет; он не видит, что создаваемая
им культура оказывается безбожною, впадает в пошлость,
вырождается и близится к крушению. Мышление без сердца,
- даже самое умное и изворотливое, - остается в конечном
счете безразличным: ему все равно за что ни взяться,
что ни обдумать, что ни изучить. Оно оказывается бесчувственным,
равнодушным, релятивистическим (все условно, все относительно!),
машинообразным, холодным, циничным; особенно-циничным,
а потому характерным для карьеристов, для людей пролазливых,
льстивых, пошлых и жадных. Такое мышление не умеет
вчувствоваться в свои предметные содержания; оно не
созерцает, оно лишено интуиции; его главный прием
есть умственное разложение жизни, как бы умственная
вивисекция живых явлений и существ. Поэтому оно остается
аналитическим, оно действует разлагающе и так охотно
занимается пустыми возможностями и построениями (конструкциями).
Это делает его беспредметным в истинном и глубоком
смысле слова; но люди этого не замечают. Отсюда возникает
формалистическая и схоластическая наука, - формальная
юриспруденция, разлагающая психотерапия, бессодержательная
эстетика, аналитическое естествознание, парадоксальная
математика, абстрактная и мертвая филология, пустая
и безжизненная философия. Наука становится мертвым
и ложным делом, а человек вынашивает беспочвенное,
разнузданное, обманчивое миросозерцание. Бессердечная
воля, - сколь бы упорной и настойчивой она ни была
в жизни, - является в конечном счете лишь животной
алчностью и злым произволением. Освободившись от любви,
воля оказывается бесцеремонной и безудержной, но воображает
о себе, будто она могущественна и свободна. В действительности
же она является безжалостной, напористой и жестоковыйной.
Успех для нее - все; мучительство и убийство для нее
- дело простое и обычное. Это - злая энергия души.
Она живет всецело в трезвости земных похотей: это
есть воля к обладанию и к власти, и расценивать ее
надлежит не как духовную потенцию, а как опасное явление
природы. Это и есть именно та воля, для которой поставленная
цель оправдывает всякое средство. Это есть воля ненасытного
властолюбия, воля тоталитарного государства и единоспасительной
церкви, антисоциального капитализма, коммунистического
деспотизма, империалистических войн за колонии; такова
воля всех карьеристов и тиранов. И наконец - воображение
в отрыве от сердца, как бы картинно и ослепительно
оно ни изживалось, остается в конечном счете безответственной
игрой и пошлым кокетством. Никогда еще оно не создавало
истинного и великого искусства; никогда еще ему не
удавалось узреть глубину жизни и высоту духовного
полета; и никакой успех у толпы, если он бывал, не
доказывал обратного. Фантазия, лишенная любви, есть
не что иное, как разнуздавшееся естественное влечение,
не способное творить культуру; или же изобретательный
произвол, не имеющий никакого представления о художественном
совершенстве. Поэтому безлюбовное воображение есть
не дух, а подмена духовности, ее суррогат. Его игры
- то похотливы и пошлы, то конструктивны, беспредметны
и пусты. Это воображение, которое разрешает себе все,
что доставляет ему удовольствие, и которое готово
на всякий, и даже самый гнусный заказ, диктуемый ему
хозяйственной или политической конъюнктурой...Именно
оно, духовно-слепое, формальное и релятивистическое,
породило в истории искусства современный модернизм,
со всем его разложением, снижением и кощунством...Еще
недавно казалось, что людям бессердечной лжекультуры
никак не докажешь обреченности этого пути; они просто
не хотели слушать наших возражений и обличении. -
Почему же этот путь должен считаться обреченным, если
история избрала именно его и осуществляет его? Все
превосходно развивается, наука делает замечательные
открытия, техника идет вперед и создает невиданное,
промышленность процветает, медицина являет все новые
достижения, юриспруденция вытачивает свою систему
понятий, химия и физика производят миро-потрясающие,
а может быть, даже миро-разрушительные опыты и т.д.
В чем же обреченность этого пути?!.- Стоя непосредственно
перед крушением, в преддверии близящейся мировой катастрофы,
люди не хотели видеть, что это не победоносное шествие,
а скольжение в пропасть; что формализм и разнуздание
суть гибельные координаты; и что властолюбию даются
в руки такие средства, которыми оно будет злоупотреблять
в всеобщее унижение и порабощение...И вот события
последних десятилетий показали, что путь этот есть
действительно обреченный путь. Теперь люди скоро убедятся
в том, что мнимый прогресс есть в действительности
разложение культуры. События заставят их пересмотреть
свои воображаемые достижения и обновить свой творческий
акт. Сердце и созерцание, любовь и интуиция должны
быть реабилитированы и возобновлены и соответственно
получат руководящую силу. Наряду с чувственным наблюдением
внешнего мира, наряду с холодной и жесткой волей к
власти должно расцвести особое сердечное созерцание,
свободное от предрассудков прошлого, не компрометируемое
псевдонаучной мыслью, воспринятое и осуществляемое
в культурном творчестве. Это сердечное созерцание
переродит и окрылит чувственное наблюдение мира; оно
свяжет и облагородит холодную и жестокую волю к власти
и укажет ей ее высшие цели и задачи. Человек должен
научиться этому новому созерцанию, воспринимающему
и природу, и человека, и высшие предметы потустороннего
мира - любовию; любовь, по завету Евангелия, должна
стать первою и основною движущею силою и создать новую
культуру на земле. Человек должен понять, что привычные
для него вопросы - а какая мне от этого польза? и
как использовать мне данное положение вещей против
других? - суть вопросы, достойные животного, а не
человека, и что такая установка души не может создать
великую и жизнеспособную духовную культуру. Культурное
творчество требует от нас предметного служения, духовной
преданности и жертвенности, т. е. сердца и любви.
Оно требует от нас выбора истинной цели, верности,
вчувствования и свободной совести, т.е. опять-таки
любви и созерцания. И эту творческую любовь, и это
творческое созерцание нельзя ничем заменить или подменить:
ни суровой дисциплиной, ни идеей долга, ни авторитетными
велениями, ни страхом наказания. Ибо любовь имеет
в виду свободно избранный и любимый предмет; она индивидуализирует
все отношение человека и воспитывает в нем культуру
предметности; она интуитивна, созерцательна; она невынудима
и свободна; она исходит от совести, движется вдохновением
и творит. Тогда как долг есть начало рассудочное и
формальное, а дисциплина действует силою авторитета,
она не выбирает своего предмета и довольствуется внешней
исполнительностью. Конечно, при отсутствии любви -
лучше долг, чем произволение, и лучше дисциплина,
чем разнуздание. Но ни долг, ни дисциплина не могут
заменить любви. Вот почему культура без любви есть
пустое и мертвое понятие, мнимая культура или прямое
лицемерие. И путь этот есть обреченный путь
6. Хвала труду У людей с незапамятных времен
есть вожделенная мечта, сказочный сон о блаженной
стране, где царит изобилие во всем, где текут молочные
реки в кисельных берегах и где не надо работать: там,
говорят, все дается человеку само собою без всяких
телесных и духовных усилий; стоит только захотеть,
и желание уже исполняется в полное удовольствие; счастливые
бездельники все время наслаждаются; всюду валяются
ленивые дураки и предаются своим хотениям невозбранно...Эта
ребяческая и, скажем прямо, порочная мечта лелеется
человечеством давным-давно; она не изжита и поныне.
Жизненный идеал сводится здесь к обеспеченному, наслаждающемуся
ничегонеделанию. У всех одно единое призвание навеки
- убивать время ленью. Ненужное накопление жизненных
сил без достойной затраты их и без радостей труда.
Бессмысленное прозябание и растрата жизни без любви
и служения. Всеобщее тунеядство в мировом масштабе.
Внутреннее оскудение от внешнего изобилия. Пассивное,
пресыщенное отупение вместо творческого подъема. Подмена
радости - наслажденчеством. Измена жаждущему, преодолевающему,
созидающему духу. Вожделенное сновидение полуживотного.
Презренная утопия, достойная лягушек в тинистом болоте.
Отречение от собственного духовного достоинства. Вызов,
обращенный к Богу...Давно пора человечеству порвать
с этой глупой мечтой! Давно пора понять, что жизненный
идеал обретается где-то в совсем иных сферах. Потому
что жизнь без труда - позорна и несчастна, а честный
труд есть уже наполовину само счастье; да, конечно,
только наполовину; ибо цельное счастье - не только
в честном, но сверх того еще и любимом, и вдохновляющем
труде над созиданием Царства Божия. В течение последнего
века человечество много страдало от безработицы и
накопило жизненный опыт, который давно пора продумать
и осмыслить. Пора признать и выговорить, что безработица
как таковая, пусть обеспеченная или даже затопленная
частными и государственными субсидиями, унижает человека
и делает его несчастным. Уже одно это томительное
чувство, что я в жизни не нужен или что мир во мне
не нуждается, что я выброшен из великого процесса
мирового труда и стал социальной пылью, лишней и ветром
гонимой пылью мироздания, - пробуждает в сердце здорового
человека всевозможные ощущения личной несостоятельности,
приниженности, обиды и горечи. Если кто-нибудь желает
работать - а это желание присуще всякому здоровому
человеку - и при каждой попытке найти работу наталкивается
на жесткое и холодное нет, то им естественно овладевает
безнадежность. Он видит, как другие работают и зарабатывают
себе пропитание, он чувствует себя сопричисленным
к социальному отбросу, и в душу его вселяется гнев
или затаенная злоба; он предается зависти и ненависти
и начинает помышлять о мести и революции. Как томительна
жизнь в этом вынужденном ничегонеделании!..Весь Божий
день проходит в бессмысленной пустоте и мертвой скуке,
так что в конце концов человек радуется любому заполнению
тянущихся часов, каждому, даже самому вульгарному,
развлечению, всякому политическому или уголовному
приключению...Трудно себе представить, какие беспочвенные
идеи, какие глупые замыслы, какие фантастические или
прямо чудовищные жизненные комбинации проносятся день
и ночь в воображении целодневного лентяя; и многое
из этого больного вздора начинает ему казаться возможным
и осуществимым; многое становится для него прямым
искушением, борьба с которым требует от него выдержки
и мужества...Униженный до праздношатайства, привыкший
к лени и пустомыслию, человек незаметно начинает смотреть
на жизнь с безнадежностью, на честную работу с отвращением
и на правопорядок с презрением. И эта печальная реакция
на безработицу является, в сущности говоря, психологически
понятной - и здоровой...Ибо здоровому человеку труд
нужен, как воздух, как уважение к себе самому, как
радость, как молитва. Представим себе жизнь здорового
человеческого организма. В этом живом центре энергии,
в этом пожизненном perpetuum mobile непосредственно
образуются и скапливаются химические, электрические,
физиологические и психологические заряды. Отрекающийся
аскез может снизить их размеры и их интенсивность,
но их создание и их давление не может быть ни остановлено,
ни прекращено на протяжении всей жизни. Эти материальны;
и инстинктивные скопления энергии, эти нервные напряжения,
эти волевые притязания, эти волны чувства и это гудение
мыслей - все это должно быть устроено, организовано
и истрачено в жизни человека. Все это желает быть
отреагировано, целесообразно израсходовано, осмысленно
изжито; все это требует благодетельного и устрояющего
труда. Ибо труд дает заряд-разряд, он освобождает,
распрягает, уравновешивает, успокаивает. Прилив нуждается
в отливе для того, чтобы отлив снова уступил место
приливу. Безработная социальная пыль должна быть вновь
принята и включена; она должна снова включиться в
работу; иначе она станет жертвою порока и преступления,
оружием политических приключений, двигателем революций
и войн...Человеку от природы присуща здоровая потребность
- быть чем-то в жизни, что-то весить на весах бытия,
пользоваться признанием и уважением. Это естественно
и совсем не предосудительно, если только эта потребность
не превращается в назойливое тщеславие или больное
властолюбие. Каждое человеческое существо, как центр
личной энергии и как духовный индивидуум, имеет притязание
и право проделать в жизни известный искус, испытать
свои силы и оправдаться своими достижениями: ибо тот,
кто оправдался, кто показал себя с лучшей стороны
и доказал всем свою положительную силу, тот привлечет
к себе общее уважение и сам установит свой жизненный
вес. А для этого есть только один путь: трудиться
и трудом своим создавать новое и благое. В этом и
состоит жизненное испытание; именно этим человек оправдывает
свое земное бытие. Здесь мало мочь - здесь надо совершить
и создать; мало говорить пустые слова - я бы мог,
если бы захотел: надо захотеть и осуществить, показать
себя на деле...И как только человек перестает мечтать
и болтать, как только он облекает (инвестирует) свою
личную энергию в созидание, так труд его дает плоды,
и он сам оправдывается на деле. Каждый из нас должен
иметь за собою такие выдержанные испытания, такие
понесенные и оправдывающие его труды. Каждый из нас
должен утвердить себя в жизни; он должен быть признан;
он должен приобрести спокойную уверенность в себе;
он должен показать, что он способен прокормить себя
и свою семью. Отсюда у людей возникает некое инстинктивное
уважение к самому себе, которое в дальнейшем присоединится
к чувству собственного духовного достоинства. Смешны
бывают те люди и те народы, которые проявляют это
чувство в наигранной важности, в сверхпочтенном одевании
и в чванливых манерах; и когда видишь это, то невольно
думаешь о том, что здесь показное прикрывает скрытые
пробелы и недостатки внутренне-подлинного...Ибо надо
уметь преодолевать до невесомости и свою жизненную
борьбу и свое мнение о себе самом...Так или иначе,
но всякий истинный успех на земле есть успех труда.
С этого и начинается то, что следует называть счастьем
труда; но только начинается. Это счастье состоит далее
в общении с природой. Так обстоит дело и у земледельца,
и у лабораторного ученого, у железнодорожного сторожа
и у художника, у матроса и у врача, у фабричного рабочего
и у священника. Каждый из них по-своему вступает в
общение с природой. Каждый учится у нее, каждый старается
приспособиться к ней, использовать ее для своих целей,
как бы уговорить ее. И это прислушивающееся уговаривание
природы, это овладевающее ею обучение у нее, это осторожное
одолевание и подчинение ей является для каждого духовно
живущего человека одною из радостей в земной жизни.
Бережно и внимательно вступает человек в соприкосновение
с окружающей его материализованной мудростью, пытается
предусмотреть ее возможные комбинации и по-новому
воспользоваться ими на пользу человека. И бывает так,
что она его умудряет, а иногда и наказует, а иногда
она и награждает его сторицею. В труде природа и культура
братаются друг с другом, а человеку выпадает на долю
радость посредника в этом вековечном процессе. Мир
вращается не зря, не бессмысленно; это есть внутренняя
борьба за совершенствование, и это выражается уже
в том, что человеку дается возможность познавать устройство
мира и до известной степени направлять его развитие.
Человеку дается счастье вкладывать свои трудовые и
творческие силы в этот процесс борьбы и страдания,
и притом все в большем размере и с большим успехом.
Ибо в мире дремлют еще необозримые, непредусмотренные
возможности культурного повиновения. Таким образом,
труд позволяет берущему человеку не только брать,
но и давать. Каждый человек берет, и у природы, и
у других людей - уже ребенком - и до последнего вздоха.
Каждый нравственно чуткий человек знает об этом и
живет с этим чувством всю свою жизнь. Поэтому в нем
и не исчезает потребность - достойно отплатить за
полученные дары и превратить одностороннее получение
в благодарный обмен дарами. Получение обязывает; оплата
облегчает душу и снимает с нее бремя. Но интенсивнее
всего человек дает тогда, когда он отдает себя или
предается, а именно в любви и в труде. Недаром сказаны
слова о поте лица твоего; а духовный труд поглощает
человека еще больше, чем телесный. Каждый настоящий
человек хочет, получая, оправдаться перед природой
и перед людьми: и он прав в этом. Он инвестирует свою
силу, свою волю, свою мысль, свою любовь, свое воображение
- в свой клочок земли, в свой ткацкий станок, в свою
книгу, и тогда уже не чувствует себя в мире ни тунеядцем,
ни приживальщиком. В этом освобождении и самооправдании
и обнаруживается благодатное значение труда. Но счастье
труда не ограничивается и этим. Всякий труд есть исследование,
и всякий труд есть расширение человеческого горизонта,
человеческих перспектив и человеческой власти. Каждый
трудящийся созерцает, приспособляется к природе и
имеет дело с новыми сочетаниями и заданиями в мире.
Нет повторений в жизни и в истории. Каждое мгновение
ново, небывало и своеобразно. Каждое из них ставит
новые задачи и открывает новые постижения. Надо только
улавливать их и верно истолковывать. В повседневной
жизни это называют жизненным опытом и культурной традицией.
Но каждый жизненный опыт есть целое гнездо суждений
и познаний; и каждая традиция есть драгоценное наследие,
оставшееся от прежних исследований. Пока человек живет,
он ищет в жизни верного пути (философски говоря -
он ищет метода). А верный путь это тот, который ведет
к предметной субстанции мира и, следовательно, к Божией
Идее, и к Божией ткани. В молитве и в состоянии вдохновения
этот путь близок нам и обретается легко. Но его надо
находить и по нему надо идти и в повседневной работе;
а для этого человеку нужна мудрость тысячелетий, традиции
близких и далеких предков, опыт отцов и личная исследовательская
энергия в работе. Тогда человек работает вместе со
всем остальным человечеством; он пользуется всем добытым
и приобретенным как великим вспомогательным наследством
и чувствует себя идущим впереди всего прошлого, как
бы последним звеном в цепи этого стародавнего исследовательства.
И всякое новое полезное изобретение примыкает, как
новодобытый результат, к длинному ряду прошлых познаний.
А сколь велика радость труда при каждом творческом
достижении! В такой творческий труд человек вкладывает
себя целиком, он весь в движении и напряжении - от
скрытых побуждений инстинкта вплоть до высших способностей
духа. Все сосредоточивается в направлении на единую
цель, все переживает подъем и полет; все ищет и созерцает,
предчувствует и взывает; все всматривается в приближающуюся
даль и напряженно ждет в надежде. Искры вспыхивают
во тьме и снова исчезают. Холод восторга проносится
в душе. Дух уже знает нечто такое, чего он еще не
постиг, а сердце поет заранее и не сомневается в победе.
Тогда человек начинает чувствовать себя орудием высших
сил и научается сдерживать свое дыхание, чтобы не
сделать какого-нибудь своевольного, ложного шага;
человек начинает опасаться за свое недостоинство;
вступая в цепь предметных необходимостей и постигая
их, он ликует в духовной радости; он сразу - и счастлив,
и смущен, и сердце его преисполнено благодарности...
А потом, когда труд уже закончен и новое создание
предстоит оку, тогда человек испытывает еще большее
смущение при мысли, что он создал нечто вполне самобытное,
ибо Господь видел его сердце, а оно хотело создать
нечто истинное, а не новое и не своеличное; и тогда
родится потребность вновь и вновь проверить и удостовериться,
что субъективное не подменило истины и новое не исказило
предмета...А впоследствии человек смиренно шепчет
про себя благодарственную молитву за то, что ему удалось
немножко увековечиться; ибо поистине ничто не исчезает
в мире бесследно, каждый труд вплетается или врастает
в ткань мироздания, приемлется ею и органически питает
и укрепляет ее...Пусть человек только трудится, вернопреданно
и самозабвенно, в предметном направлении и не щадя
своих сил...Остальное есть дело Божьего попечения
и суда...А если этот творческий труд осуществляется
в искусстве или если он по крайней мере переживается
самим человеком в художественном измерении, тогда
радость становится еще большей. Ибо художник призван
созерцать и выговаривать в своей земной работе - сверхземное.
Он медитирует из глубины; и та глубина, которую он
видит или, вернее, которая им овладевает, желает явиться
миру через него. Он должен только чувствовать заботу
и ответственность, чтобы не исказить те предметные
содержания, которые открываются ему и овладевают им,
- своими субъективными образами и материалом своего
искусства... И вот эту ответственность несет каждый
человек, причастный художественному чутью в исполняемой
им работе. Так, садоводство и лесонасаждение приобретают
художественное измерение, а вслед за ними и всякий
хозяйственный труд; тогда садовник или иной владелец
размышляет о своем земельном участке или о своих постройках
в более глубоких измерениях, чем измерение пользы
и выгоды, и придумывает единый план целого, не только
доходный, но имеющий свое символически-художественное
значение; тогда все части и все принадлежности этого
целого созерцаются как необходимые "члены" целого
художественного организма; они несомы единою идеей,
которая их отбирает и освещает. И тот, кто никогда
еще не видал такого художественно-символического парка
или сада, которыми изобилуют, напр., окрестности озера
Комо в Италии, тому предстоят еще благородные эстетические
впечатления...И все это вместе создает счастье труда.
Кто увидит это, - а в этом должен был бы убедиться
каждый из нас - тот постигнет высший смысл человеческого
труда и строительства. Тот, кто трудится, участвует
в жизни бого-созданной ткани мира: он содействует
ее постижению, ее развитию и ее полному расцвету.
И тот, кто участвует в этом великом деле и помышляет
не только о пропитании, но ищет целостного здоровья,
творческой радости, земного счастья, своего личного
самоутверждения в мире и самооправдания перед лицом
Божиим, кто, трудясь, желает стать художником Царства
Боясия на земле, тот имеет все основания возносить
молитву благодарности перед началом труда и по его
окончании
7. О творческом человеке Вот кто с полным правом
требует себе свободы, притязает на нее и добивается
ее. Она должна быть ему предоставлена и обеспечена,
чтобы никто не смел ему ничего предписывать и чтобы
никакая человеческая власть на земле не запрещала
ему творить как ему Бог на душу положит... Никакое
внешнее указание не должно ограничивать его духовное
созерцание; ему не следует говорить твори так и не
создавай того-то. Ибо всякая предварительная цензура
мешает его творчеству и всякое предписание пресекает
его вдохновение. Если только он достаточно проникнут
чувством ответственности, то всякое постороннее вмешательство
излишне. Ибо творчески облагодатствованный человек
предстоит высшей власти в высшем измерении; он от
нее получает свое направление и ей повинуется; и потому
ему должна быть предоставлена свобода творческого
усмотрения. Это не есть свобода злодейства или преступления.
Это не есть и разнуздание ко вседозволенности. Это
не есть и право на разврат, на пошлость и на безвкусие.
Но это есть право на свободную творческую молитву;
это есть свобода совестного и ответственного Богохваления...Для
таких людей надо делать все, чтобы расширить им их
земные возможности и облегчить им процесс их творчества.
Если такому человеку необходим творческий покой, то
надо ему обеспечить тишину и беззаботность. Если ему
нужна эта мраморная глыба, чтобы создать из нее "Давида"
Микель-Анджело, то надо позаботиться о доставлении
этого мрамора в его мастерскую. Если он мечтает о
новой, невиданной скрипке, которая будет петь ангельскими
голосами, то надо помочь ему в осуществлении этой
мечты. Если ему нужен в есо лаборатории новый аппарат
для регистрации человеческой ауры, то нужно сделать
все возможное, чтобы исполнить его желание. Его общение
с внешним миром - с природой и с людьми - должно быть
по возможности облегчено ему. Надо избавить его от
нужды. Надо оградить его от грубых, пошлых, навязчивых
людей. Нельзя допускать, чтобы он, подобно Леонардо
да Винчи, всю жизнь подыскивал себе прозаический или
вульгарный заработок помимо своего вдохновенного призвания.
Он не должен терпеть всю жизнь нужду и биться с долгами
подобно Рембрандту, Бетховену, Гоголю и Достоевскому.
Нельзя мириться с тем, что его, подобно Шопену, преждевременно
сведут в могилу бедность и голод. Непозволительно
оставлять его беззащитным в тот опасный час, когда
какой-нибудь порочный и злой авантюрист, наподобие
Дантеса или Мартынова, покусится на него, как на Пушкина
и Лермонтова, чтобы убить его на поединке. Напротив,
его жизненный путь должен быть огражден и сглажен,
чтобы он мог свободно предаваться своему вдохновению,
создавая свои лучшие произведения и выговаривая свои
видения для вечности. Ибо в таком человеке поистине
струится Божий поток, а к его словам и песням прислушиваются
ангелы. Аристотель сказал однажды, что человек свободен
от природы тогда, если он способен иметь свои мысли,
а не только воспринимать чужие; если же он свободен
от природы и вынашивает свои собственные мысли, то
он нуждается в досуге, чтобы вынашивать эти творческие
идеи. Понятно, что здесь дело идет не о простых и
кое-каких мыслях, но об идеях и концепциях, которые
воспринимаются духовным оком и духовным слухом из
самой сущности мироздания. Досуг рабочего человека
отводится ничего-не-деланию, развлечениям и наслаждениям,
спорту или дремоте. Досуг творческого человека посвящается
сосредоточенному созерцанию, напряженному труду, истинному
созиданию - подчас великой муке, иногда сплошному
блаженству. Предаваясь своему досугу, творческий человек
отводит все несущественное, механическое и случайное,
чтобы жить только существенным, органическим и необходимым.
Он живет не рассеянно, не развлеченно, а сосредоточенно.
Он освобождает себя от всех субъективных капризов
и произволении. Он погружает свой взор во внутреннее,
в глубину; но не просто в пространства своих субъективных
переживаний, воспоминаний и фантазий, но в сферу предметного
бытия, чтобы воспринять его сущность, чтобы удержать
ее и выразить ее в верной и точной форме. Именно поэтому
окружающим его людям кажется, что он отсутствует и
не видит ближайшего; но это означает только, что он
присутствует где-то в иных местах. Они считают его
нередко мечтателем или фантазером и причисляют его
к грезящим поэтам...Лишь немногие, причастные духовному
опыту, знают, что он переживает и что в нем происходит,
зачем ему нужна свобода и чем он заполняет свой досуг.
Ибо на самом деле его внешнее освобождение и его кажущаяся
рассеянность служат некой внутренней связующей необходимости,
и его драгоценные досуги, которые Пушкин любил обозначать
словом лень, заполнены напряженным созерцанием или
духовным вслушиванием. Он, свободный, связан как никто
другой; и его свобода служит ему для того, чтобы постигать
эти внутренние необходимости и следовать их требованиям.
Он совсем не волен выдумывать что угодно; ему не предоставляется
произвольно изобретать или построять по собственному
усмотрению. Он должен внимать - созерцать и вслушиваться.
Он призван погружаться в предмет до тех пор, пока
этот предмет не овладеет им. Тогда он почувствует
себя в его власти; или, познавательно говоря, он почувствует,
что видит предмет с силою очевидности. В этом состоянии
он должен пребывать до тех пор, пока предмет не захочет
говорить через него, а сам он не почувствует себя
готовым стать орудием своего предмета, как бы зажить
его пульсом и дыханием. Тогда он получит право и основание
выразить пережитое содержание - излить его в форме
сонета, романа, сонаты, статуи, картины, исследования,
философского описания, богословского трактата, проповеди,
нового закона или зрелого совестного поступка. И тогда
его произведение возникнет через него, а не только
из него. Тогда он окажется как бы цевницей своего
предмета, его посредником и возвестителем. Может быть,
даже кто-нибудь услышит в нем арфу Божию. То, что
он воспринимает и созерцает, есть объективная предметная
сущность бытия, к. которому человек должен проникнуть,-
каждый человек, каждый из нас; ибо каждый из нас призван
жить на земле из самой субстанции и ради нее, из главного
и для главного, а не пылить, задыхаясь от собственной
пыли. В самом деле, наша земная жизнь состоит из двух
элементов: из несущегося потоком, неисчерпаемого хаоса
случайной пыли и из сокровенно сияющей и тихо призывающей
субстанциальной ткани. Смысл жизни состоит в том,
чтобы мы преодолевали эту хаотическую пыль случайных
единичностей и проникали к субстанциальной ткани,
чтобы закрепиться в ней. Каждый из нас начинает свой
жизненный путь как бы в ночи, окруженный неудобопроглядной
темнотою: вокруг жуткая неизвестность, и только там
и сям через мрак сверкают и призывают далекие звезды.
И каждый из нас призван к тому, чтобы всмотреться
и вчувствоваться в тот единый и единственный источник
света, от которого эти звезды заимствуют свое сияние.
И, может быть, слишком многие из нас всю жизнь блуждают
в этой темноте и выходят к единому Свету лишь после
своей земной смерти...Беспомощны мы, люди, в этих
земных сумерках, то и дело сгущающихся в полную темноту.
А многие, может быть, совсем и не знают о том, что
они беспомощны и что им нужна помощь: их лишенность
не осознана ими, они не ищут и не добиваются высшего.
А между тем творческие люди могли бы им помочь. Мало
того: они должны все время помогать, не спрашивая
о том, есть ли зовущие на помощь, и кто они, и где
они. Они призваны созерцать, вынашивать и отдавать;
они должны готовить свои дары и отдавать, рассылать
во все стороны свои лучи,- не званые, не прошеные,
нередко отвергаемые или изгоняемые, может быть, даже
побиваемые каменьями. Первый луч всегда беспокоит
освещенного, второй - раздражает его, третий оскорбляет;
и нередко лишь четвертый пробуждает, и тогда уже следующие
лучи согревают и исцеляют. А тот, кто был побит камнями,
- светит, греет и исцеляет даже и посмертно. Надо
будить в людях потребность в чистом воздухе Божьих
пространств; надо, чтобы людям становилось душно тоскливо
и горько в пыли их земной жизни, в бессмысленном хаосе
их чисто субъективных мелочей. Надо будить в людях
волю к священной предметности, к божественным лучам,
к духовной радости. Эту потребность надо будить в
них как можно раньше, чтобы они не проспали всю свою
жизнь в слепоте и темноте. Благородные натуры живут
этой волей всю свою жизнь; она подобна в них естественной
жажде, которая утоляется только творческим созерцанием.
Личный успех в жизни не удовлетворяет их; их своекорыстие,
названное у Аристотеля духовным эгоизмом, ищет сверхличного,
высшего, духовного, предметного. Они всю жизнь ищут
того пути, который уверенно ведет и приведет их к
субстанции, во всем и везде: в вере, в науке, в искусстве,
в политике, в личных отношениях с людьми, в службе
и в воспитании. Они ищут пути (метода) и находят его;
а кто нашел, тот может помогать и призван будить;
знает он об этом или не знает - он призванный воспитатель
своего народа. Ему, конечно, поставят вопрос, откуда
он знает, что он действительно нашел путь, что он
созерцает предмет и видит его верно, что он укоренился
именно в субстанции, а не в своей личной выдумке.
Отвечать на этот вопрос каждый творческий человек
должен своими созданиями и своей личной жизнью: ибо
настоящая предметность свидетельствует сама за себя,
и свет, идущий из субстанции, из Божественной ткани
мира, светит благодатно и убедительно. Но он может
ответить и словесно, дать описания и доказательства,
ясно и точно повествуя о своем пути и о том, чему
и как он научился. Это делали уже многие и великие,
и меньшие люди, начиная с Конфуция, Лаотзе и Будды
- и вплоть до наших дней. Каждый сделает это по-своему,
в меру своего дара и искусства. Но если сравнить между
собою эти описания и советы, то всякий из нас невольно
изумится их существенному сродству. Однако есть еще
один особый признак, по которому можно проверить свою
предметность и распознать чужую. Это та своеобразная
новая связь жизненных содержаний, та внутренняя необходимость,
которая обнаруживается в узренном и пережитом, слагаясь
в единое целое. Творческий человек, открывший эту
связь и выразивший эту необходимость, знает хорошо,
что не он создал это новое здание, что он не изобрел
его, а только нашел как уже объективно обстоящее;
он изумлялся, найдя его, и всю жизнь радовался своему
открытию. И потому в нем живет ощущение, что он не
творил, а только воспроизводил, созерцая и описывая
свой предмет. В нем остается чувство, что искомое
и найденное было древне, исконно, может быть, вечно;
и что то, что он увидел и выразил, было лишь вновь
найдено и является ныне лишь в новом облачении. Это
есть то самое ощущение, которое привело Платона (в
диалоге Менон) к признанию мира идей и которое с тех
пор называется по его имени платоновским созерцанием.
Но тот, кто внимательно читает великую книгу человеческого
духа, тот найдет это ощущение вновь узренного древнего
обстояния почти у каждого из великих поэтов, исследователей
и философов. В русской литературе это выразил с особенной
силой и точностью Алексей Константинович Толстой:
Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты
создатель!
Вечно носились они над землёю, незримые оку.
Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса!
Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,
Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных?
Нет, то не Гёте великого Фауста создал, который,
В древнегерманской одежде, но в правде глубокой, вселенской,
С образом сходен предвечным своим от слова до слова.
Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный,
Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов,
Плач неутешной души над погибшей великою мыслью,
Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса?
Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве,
Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.
Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,
Много чудесных в нём есть сочетаний и слова и света,
Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать,
Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь
слово,
Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивлённый.
О, окружи себя мраком, поэт, окружися молчаньем,
Будь одинок и слеп, как Гомер, и глух, как Бетховен,
Слух же душевный сильней напрягай и душевное зренье,
И как над пламенем грамоты тайной бесцветные строки
Вдруг выступают, так выступят вдруг пред тобою картины,
Выйдут из мрака всё ярче цвета, осязательней формы
Стройные слов сочетания в ясном сплетутся значенье...
Ты ж в этот миг и внимай, и гляди, притаивши дыханье,
И, созидая потом, мимолетное помни виденье!
А мы, которым позволено приблизиться к этим созданиям,
истинам и деяниям, воспринять их и возрадоваться о
них, - мы нередко приобщаемся этому ощущению обновленной
древности, или древнего в новом облачении, или возродившегося
Вечного, и подтверждаем его. Нами овладевает тихое
и глубокое чувство древлепочтенного, стародавней мудрости,
прекрасной необходимости, Богосозданной сопринадлежности,
блаженного тако-бытия. Тогда мы от полноты души, и
духа, и сердца, и инстинктивного чутья произносим
этому новооткрытому и очевидному предметному содержанию
наше приемлющее Да - и чувство счастья овладевает
нами, счастья от того, что нам дано было увидеть это
и подтвердить. Образно выражаясь, можно было бы описать
это так. Когда Божий творческие идеи ниспадают из
Его вечного лона в хаос грешного и неустроенного мира,
то их подхватывает бурный ток смятения, искажает их
совершенство и растерзывает их дивный состав. Отсюда
возникает высокое задание: узреть каждую из этих идей
в ее полном и целостном составе и восстановить ее
в ее зрело-совершенном виде. Египетская мифология
рассказывает, что когда-то Изида искала по всему свету
те четырнадцать частей, на которые было растерзано
тело ее супруга Озириса; и вот, находя и составляя
их, она не создавала его тела, но лишь восстанавливала
его в его первозданной красоте. Поэтому каждого творческого
человека можно сравнить с ищущей Изидой: он не создает,
а лишь воссоздает Божию идею и радуется возможности
помыслить Божий замысел, верно узреть Закон Божий
и осуществить его. Ему светит целостный облик искомого;
его ведет любовь к Божественному; он проверяет себя
тою высшею необходимостью, которая открывается ему
в духе; он наслаждается воссозданием Вечного, он радуется,
чуя отблеск Божией благодати в своем создании. И именно
поэтому творческий человек знает лучше всех, что он
создает, воспроизводя Божию идею; и потому он непрестанно
и напряженно подъемлет свой взор к Богу
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_511.htm
8. О силе суждения
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_525.htm
9. О художественном совершенстве
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_71.htm
10. Борьба за Академию
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_72.htm
14. Что есть философия?
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_73.htm
18. Потерянная тайна
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_80.htm
Иван Ильин. Духовный мир сказки
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_1115.htm
И.А. Ильин. Идея национальной науки. О русской интеллигенции
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_182.htm
И.А. Ильин. О русской идее
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_208.htm
Иван Ильин. Почему мы верим в Россию?
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_100.htm
И.А. Ильин. Что нам делать?
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_310.htm
|